— Гречка, папа, гречка! — хорошо, что советский кинематограф выручал меня в самые непростые моменты. Я видела нарождающуюся симпатию, даже пыталась смотреть на отца глазами молодой женщины и поняла, что он до сих пор способен волновать — стройный, с интригующей сединой, подтянутый, с хорошо развитой мускулатурой, которою из-за меня вынужден подкачивать почти ежедневно.
— Что за горькие вздохи, Жека?
— Мне пломбир. На сливках. И тебе бы тренч пошел, такой, знаешь, бежевый с пуговицами. Ты у меня красивый, пап!
— Не подлизывайся. Никакого пломбира, только сливочное!
Оставив меня у скамейки с чугунными ажурными боками, отец отошёл к киоску и встал в небольшую очередь.
— Привет! — и снова та же хищная улыбка.
— Здравствуйте. Мы знакомы? Почему вы нас преследуете?
— Преследую? — мужчина сел на скамейку так, словно и не разговаривал со мной.
Со стороны могло показаться, что мужчина просто отдыхает, а я сама по себе.
— Слышал, тебе деньги на операцию нужны. Сколько сейчас артроскопия стоит? Сто двадцать? Сто пятьдесят? Двести?
— Вы о чём? — левое колесо снова заело, и я не могла развернуть коляску, чтобы взглянуть в лицо собеседника.
— О деньгах, Женечка, о деньгах. Ты сейчас их легко можешь заработать и стать... ну... почти здоровой.
— Что значит заработать?
— Отказаться от претензий, милая. Небольшая оплошность на дороге, твоё неумелое вождение повлекло за собой аварийную ситуацию... А место ДТП я оставил в состоянии шока. У меня и справка есть. — говорящий коротко и язвительно хохотнул. — От доктора.
Мужчина встал и, чуть нагнувшись, сунул мне в ладонь клочок бумаги:
— Позвони. Буду ждать.
За спиной раздался разъярённый крик, заставивший с шумом взлететь стайку голубей, собравшуюся у моих ног. Мишка орал так, как будто кто-то воровал его машину. Незнакомец сорвался с места и побежал, а за ним нёсся двоюродный брат.
Отец удивлённо посмотрел им вслед и повёл плечом.
— Жень, а что происходит? Вот, твой пломбир. Пожалел я тебя. Это вообще кто?
— Пап, я немного не поняла…
— Милый мой! Да как она посмела тебя голым в такую сырость. Сейчас, мой хороший, сейчас! — Я держала ковшик над ладошкой, осторожно ступая в темноте. Странно: факел погас, ноги свои не вижу, а Волче — вон он, как под фонарём.
Еще шаг.
— Краса моя ненаглядная, уж как сладим с тобой, единым домом заживём, ребятишек заведём!
Что-то кольнуло в самое сердце. Ребятишек? Домом? Волче не унимался:
— Уж как я тебе, любушку, тешить буду! Как в первый раз, когда свечи из воску ярого тело твоё белое мне явили.
— Стоять! — приказала я сама себе. — Свечи, говоришь? Из воску ярого? Да ты знаешь, набор суповой, сколько я за солярий денег отвалила. Тело белое!? Дуру нашел. Водички тебе? Щас!
Я успела повернуть обратно и вылить воду, когда внезапный свет ожёг глаза.
— Выходи, насиделась ужо! — лицо Марьи трудно было рассмотреть, но тон был явно дружелюбным. — А ты, Кощеюшко, один повисишь, неча девку блазнить!
Отец изменился в лице. Миха, взмокший и запыхавшийся, что-то ему говорил, а сам криво мне улыбался. Я философски ела мороженое. Пломбир. На сливках. Характер менялся что ли? Торопиться не имело смысла, утолить любопытство еще успею. Всё равно эти двое сейчас ничего правдивого не расскажут.
— Скорая ты на расправу, Марья Моревна. Знаешь ведь, что не я воровала.
— Ведаю, ведаю, кто похитник.
— Тогда зачем в подземелье сунула?
— А не твой нынче спрос, девонька. Ступай, банька топлена, застынет тебя дожидаючи.
— Значит, проверку я прошла, да? Вам с Кощеем прямо рекрутинговое агентство открывать можно. Рога и копыта. Нет! Коса и кости, блин!!
— Сквернословишь зря. Меня поносишь по косогорам да заулочкам. Ступай в баню, после смолвимся.
Баня — это, конечно, чудесно. Мягкий пар проникал под кожу, размягчал кости и мышцы. Отвар из листьев березы — женского дерева, как учила Марья, исходил ароматом из небольшой бадейки, куда для густоты запаха был всунут запасённый ещё с лета подсушенный веник. Я зачерпнула настой небольшим деревянным ковшом и плеснула на камни, которыми была обложена печка.
Потом просто легла на полок. Вытянулась, задышала неглубоко и часто, не давая горячему пару обжечь лёгкие. Въевшаяся вонь подземелья выходила из пор, очищалась кожа, прояснялась голова.
— Спину подставляй! — отрывисто приказал хмурый Волче и застыл надо мною отряхивая веник. — Что очи вылупила? Меня Марья прислала.
Пикантная ситуация лишила дара речи и, мысленно призывая на голову Моревны самые страшные кары, я перевернулась на живот. Больше, конечно, от стыда, чем из послушания. Интересно, бить будет больно или для проформы? Вот когда прилетела "ответочка" за мои речи.
— Ну, и кто первый начнёт свой искренний рассказ? — я с хрустом откусила кусок яблока, который сразу и прожевать-то не сумела, так и застыла, едва ворочая челюстями. Этот фрукт никогда особо не любила, но теперь началась, как говорил отец, яблочная мания. Я уже перепробовала все сорта, продающиеся в магазинах, и теперь ждала, когда дачники начнут продавать первый урожай. Эльмира считала, что организм восполняет недостаток клетчатки и микроэлементов.
