И желания эти странные пробудились совсем не случайно. Мама меня водила есть гребаные беляши и пить мерзкий жидкий кофе, разбавленный вонючим молоком, по праздникам в уродский кафетерий. Там были столики на длинных ножках, замасленные и липкие, не протираемые никогда. К ним можно было прилипнуть намертво. Но это был именно праздник. Вот такой вот херовый, но очень счастливый. Мать меня тянула одна. Работала, как проклятая, чтобы хоть как-то содержать растущего пацана. Отец просто ушел. Нашел бабу моложе. Родил от нее сына и поставил маму перед фактом, что у него другая семья. Просто бросил нас и ни разу не вспомнил. Вру, вспомнил он обо мне года полтора назад. Соскучился, бля. На лечение денег пришел просить, сука, для жены своей безумной. Хер ему в рыло. Я маме обещал, что стану успешным и что сделаю ее королевой. Не успел. Не сдержал слова. Она не дожила до благополучия. Умерла, когда мне семнадцать исполнилось, просто не проснулась. Сердце не выдержало бешеных нагрузок. Я ее похоронил сам. Не помню как. Денег не было, я просто ходил и собирал какие-то копейки. Я не смог ее вылечить, не смог нормально в последний путь проводить. Поклялся на ее могиле, что стану тем, кем стал. Не жрал, не пил. Как вол работал. А он пришел, мать его, просить у меня спасти ту, которая лишила мою маму надежды на нормальную жизнь. Черт старый. Черт, черт, черт. Почему мне тогда было так хреново? Я не испытал ни триумфа, ни радости отмщения. Ничего, кроме опустошенности я не почувствовал.
А когда я на могиле у матери то был в последний раз? Я не помню.
– Беляш, – прорычал я, отбросил мерзкий, уже оплывший пузырь. Злюсь я? Злюсь ужасно. На себя, на всех вокруг. А эту дуру чертову я жалею. – И кофе. Быстро.
– Понял. Есть ту неподалеку забегаловка. Мы там с парнями…
– Кишкоблудите? – оскалился я, дернул галстучный узел, подумал, содрал с себя чертову удавку. Ничего, в мэрии перетопчутся. Тем более там сегодня Сергей Райков будет презентоваться, речь толкать перед электоратом. Ничего страшного, если я приду не по протоколу одетый. – Бинке позвони, скажи что задержимся.
– Может это… Вы сами…
– Миша. Не зли, – рявкнул я, глянул в окно, заметил несколько женских фигурок возле пошарпанного здания, на фасаде которого была табличка «Родильный дом номер…». У людей праздник и счастье. Люди встречают нового члена общества. А у меня нет даже собаки, мать ее. Может пора уже все таки найти кого-нибудь, кто мне наследника подарит? Остепениться. Только вот… Я просто боюсь, что снова не смогу сдержать слова. Боюсь я ответственности. Так… Я видимо схожу с ума. Мне снова мерещится пупс? Нет. Не кофе мне надо. Ой не кофе.
– Миша, ты баб видишь? Вон там суетятся. С камерой одна.
– Цыган вижу, – хмыкнул водила. – Во люди отдыхают. С гитарой. Шашлычку бы еще, и полный кайф.
– Кайф, – вздохнул я, откинулся на спинку сиденья и прикрыл глаза. – Миша, и когда Бинке звонить будешь, скажи ей, чтоб готовила вещи. Сегодня подпишу контракты, завтра валим из этой дыры. А там и КТ, и МРТ. И Лизочка, или Мусенька, я их путаю. И точно нет Пупса и ее мерзкого мужа.
– Прибыли, босс. Беляши и кофе вас ждут, – выдернул меня из раздумий радостный рев Мишани. Я выпал в реальность, и мне показалось, что я провалился в прошлое. Стекляшка «шайба» спрятанная в глубине старых дворов. И запах прогорклого масла, который я почувствовал даже сквозь закрытые окна. Он пропитал, как мне показалось, кондиционированный воздух дорогой тачки. Рот наполнился липкой слюной. К горлу подскочила тошнота.
– Иди возьми с десяток беляшей и кофе, – приказал я, понимая, что нет в моей жизни больше праздника. Странное осознание, правда? Я могу позволить себе почти все. А радости и удовольствия нет совсем. Не чувствую ничего. Оживаю только когда…
Холодно сегодня. Или это от нервов меня передергивает зябко и колюче? А то что рядом суетятся мои подруги, напрягает еще больше. И гитара в руках Катюшки, которая сама размером с несчастный инструмент, по моему мнению выглядит зловеще.
– Ой, да расслабься. Подумаешь, младенец. Пусть эта дурочка, которая повелась на престарелого козленыша, нервничает. Увидит тебя, точняк обтрухается. Катька с гитарой, это конечно… – хмыкнула Валюшка, выросшая передо мной словно из воздуха.
– Мне ее жалко. И ребенок… Он не виноват же ни в чем, – вздохнула я. Нет, Валька права, конечно. И про Серегу, и про глупую девчонку, которая повелась на сладкие речи моего мужа. МОЕГО… Черт, как все сложно. – Валь, а, кстати, ты что там Машутке дала? Только не говори, что капельки опять. Она же ребенок. И она его дочь. Я вообще не уверена, что правильно ее заставлять идти против отца. Нельзя настраивать ребенка против того, кто ему жизнь дал.