Волчья песнь полностью

— Вы должны позаботиться друг о друге, — велел я им. — И о нем. А если все будет из рук вон плохо, если покажется, что битва слишком серьезная, вы схватите его и убежите. Мне плевать, что он Альфа. Боритесь с этим. Боритесь с ним. Притащите его задницу обратно, если придется. Вы меня поняли?

Оба волка сверкнули на меня своими оранжевыми глазами.

Я слышал, как они шепчутся у меня в голове.

Они говорили: «брат» и «любовь», и «пожалуйста, не сердись на нас, пожалуйста, не ненавидь нас, пожалуйста, не оставляй нас», а у меня не осталось сил их поправлять.

Это не я их оставлял.

Это они бросали меня.

* * *

Картер дремал.

Язык Келли вывалился изо рта, когда я почесал его за ухом.

Потом пришли Марк с Элизабет. Элизабет была волком. Марк — нет.

Он шел рядом с ней, обнаженный, слегка ссутулив плечи.

Я чувствовал Элизабет, но это не походило на Картера или Келли. От нее исходили волны боли и горя. Это была ужаснейшая скорбь. В которой не улавливалось ни проблеска зелени. В Элизабет не было облегчения. Теперь она находилась в глубокой синей фазе, и я не знал, выйдет ли она из нее когда-нибудь.

Элизабет легла у моих ног и закрыла глаза.

Не потребовалось много времени, чтобы она уснула.

Марк сел рядом со мной.

— Думаю, такой она и останется, — сказал он. — На какое-то время.

— Волком?

— Да.

— Почему?

— Так легче со всем справляться, — признался Марк. — Когда мы волки, то помним почти все, но иначе. На более базовом уровне. Сложные вещи понять гораздо труднее. Мы воспринимаем все в общих чертах. Видим лишь контуры. Конкретизировать становится проблематично. Это ее способ справиться с ситуацией. Печаль волка — не то же самое, что печаль человека. В большинстве своем.

Я понимал, о чем он говорит. И подумалось, что отчасти это напоминает попытку сжульничать.

— Я не волк, — произнес я.

— Не волк, — согласился он.

— И мое сердце разрывается на куски.

— Так и есть.

— Я не могу обратиться, чтобы унять это.

— Окс, это все равно не облегчает боль, с которой нужно справиться. Просто становится чуть легче осознать. Понять.

— Кажется, я довольно многого не понимаю, — признался я.

— Как и я, — заметил он. — Ты же знаешь, что нужен нам. Ты для нас очень важен.

— Почему?

— Почему ты важен? И почему мы нуждаемся в тебе?

— Да.

— Нам больно, Окс, — сказал Марк. — Точно так же, как и тебе. Мы можем не до конца понимать твою боль, но все равно ее чувствуем. У всех болит по-разному. А когда умирает член стаи, особенно если это Альфа, образуется огромная дыра, которая разверзается словно пропасть, и мы отчаянно пытаемся заполнить ее. Чтобы она исчезла. Или, по крайней мере, забыть о ней. Хотя бы ненадолго. Будь то попытка спрятаться ночью в лесу…

— Или найти того, кто стал ее причиной, — закончил за него я.

Марк тихо улыбнулся.

— Я говорил ему, чтобы он этого не делал. Джо. Я сказал ему, что он совершает ошибку.

— И он послушал?

— Хотелось бы думать, что да.

— Видимо, недостаточно хорошо.

— Бывает трудно услышать то, чего слышать не хочешь, когда ты в отчаянии и единственное, что испытываешь — гнев.

— Но когда мы вместе, с этим легче справиться. Именно для этого и нужна стая.

Марк кивнул.

— Именно поэтому мы оба в тебе нуждаемся. И надеюсь, ты так же нуждаешься в нас. Потому что мы тоже здесь, Окс. Обещаю. Мы тебя не бросим.

Мне хотелось ему верить.

* * *

Я оставил их в лесу.

Марк перекинулся в волка и свернулся вокруг Элизабет. Картер и Келли заскулили, когда я пошевелился, но быстро затихли, обретя утешение рядом с остальной частью своей стаи. Они знали, куда я направляюсь. И полагали, что дадут нам то уединение, в котором мы нуждались.

Но они понятия не имели, о чем я собираюсь попросить.

Потому что я принял решение.

Моя мать прошелестела:

— Я сделаю все, что в моих силах.

— Ты защищал свое, — шепнул Томас. — Я так горжусь тобой.

Показалось даже, что возможно, они идут по лесу вместе со мной, но я не был в этом уверен. Как и в том, в состоянии ли я теперь отличить воспоминания от призраков.

Нити между нами исчезли.

Тем не менее, мамина рука коснулась моего уха, а Томас сжал меня за плечо.

Мне это не приснилось, потому что я испытывал невыносимую боль.

Джо так и не покинул кабинет, сидел в кресле отца с отсутствующим взглядом, устремленным в никуда. Трудно поверить, но прошла всего неделя с нашего первого свидания, с той вспышки яркой и нелепой надежды, которая взорвалась во мне. Казалось невыносимым вспоминать, как он сидел за нашим кухонным столом в галстуке-бабочке и говорил с моей матерью так, словно то, о чем просил ее — единственное в его жизни, в чем он свято убежден. Как будто я нечто такое, чем можно гордиться.

Джо даже не взглянул на меня. Хотя и знал о моем присутствии.

Я же пытался подобрать правильные слова, чтобы выразить то, что чувствовал.

— Хочу, чтобы ты укусил меня, — произнес я наконец.

И Джо ответил:

— Нет.

После этого в комнате надолго повисла тишина.

— Это мой выбор, Джо.