Эта дорога отличалась от любой, по которой мне доводилось шагать раньше. Широкая, вымощенная крупными камнями, хоженая и невероятно грязная. Я то и дело брезгливо обходила подозрительные кучки-лужицы и клочья гниющего тряпья, старалась не порезаться о черепки, некогда бывшие посудой, да неудачно обронённые с возов, перешагивала ручейки просыпанных круп. Эта дорога повидала немало ног. Каждое утро столица заглатывает свежих путешественников, торговцев, нищих и бродящих артистов, срыгивая купцов с отяжелевшими кошелями, разорившихся ремесленников, обокраденных зевак и разочаровавшихся в шумном городе романтиков (поток последних, впрочем, не иссякал ни на въезде, ни на выезде). С многими из них мы успели сегодня столкнуться на широкой колее. Торговцы, спешащие сбыть товар по самым высоким ценам, окидывали нас профессиональным оценивающим взглядом и оставались довольны: переодевшись в чистое и омывшись ледяной водой из родника, мы стали похожи не на измождённых жизнью беглецов, а на скромную чету зажиточных деревенских жителей, желающих прицениться в торговых рядах. Причесав вечно растрёпанные волосы и переодевшись в свежую рубашку, Серый был точно легкомысленный крестьянин, готовый потратить все накопленные деньги на прихоти любимой жены, на которую с переплетённой косой и в яркой понёве я стала походить чуть больше, чем на кикимору. Любой про нас скажет, видно, что недалеко идут — чистенькие, свеженькие, уставшими не выглядят. Значит, и запомнят не так хорошо — подобных пар в Городище пруд пруди.
Хоть бы на два денёчка затеряться да отдохнуть, а там будет видно.
Семья навроде нас с мужем-балагуром и скромной, постоянно краснеющей женой, составила компанию на несколько вёрст, распрощавшись только встретив знакомых. Они тоже шли пешком, ведя в поводу маленькую изящную лошадку, явно в жизни не видевшую ни кнута, ни упряжи. Лошадка стригла светлыми ушками и подозрительно косилась на Серого, но тот держал себя в руках, не обращался ни на миг, и волком не пахнул.
— Нынче Городище не то… — вздыхал попутчик, — вот, помню, мальцом с мамкой тут жил, так воля вольная была! Ни воров, ни охраны. И ворота не запирали никогда. Все знали, что в Городище спокойно. Было кому за порядком следить. Теперь совсем не то. И оружные все, и запуганные. На въезде каждого завалящего нищего досмотрят, в рот заглянут. Я даже к жене переехал за город. Не дело это, когда за вольными людьми, как за убивцами какими следят.
— Не дело, — согласился Серый, — только народ пугают. Сами, небось, толком не знают, что ищут.
Парень всплеснул руками:
— Так и я о том! Ходят зыркают страшно, каждую суму проверят. Лошадку нашу в прошлый раз перепугали.
— Перепугали, — возмутилась девушка, поглаживая ушки животного, — она у нас к чужим непривычная, дёрнулась от кого-то, так охранники её битый час держали, тыкали носом в заходящих. Переволновалась, бедная. Даже сумы на обратном пути вести не могла.
— Ага, — рассмеялся балагур, — зачем, спрашивается, скотину с собой вели? И сумки я сам тащил и проехаться на ней нельзя — жена жалеет. Но охранники лютуют, это правда. Мзду дерут со всех — человека ли, зверя. За скотинку нашу отдельную медьку платить пришлось. И то едва убедили, что она не на продажу, а то б целую серебрушку стрясли. Шутка ли! При мне нищего не пускали, потому что у него, видите ли, зубы гнилые! Правду говорю, прямо так ему зубы и смотрели и всё думали, пустить — не пустить. Бедный мужик уже и сам был не рад. Эй, да это, никак, дядька мой? Эй! Дядька! Ну, бывайте. Пойдём мы с родичем.
Поддерживая беседу, муж измудрился выведать и кой-чего полезного:
— В Городище и правда ищут оборотней. Народ стараются лишний раз не пугать, но не шибко выходит. Многие помнят времена, когда волки ходили по улицам и всех это устраивало, но сейчас это принято считать байками.
— Так уж и устраивало? — удивилась я, — вам разве не полагалось прятаться в ночи и грозно рычать?
Серый искренне удивился:
— С чего бы? Волки старались особо никому глаза не мозолить, не пугать лишний раз. Ходили в человечьем обличье, жили как люди. Но все прекрасно знали, что мы рядом. И город содержали в чистоте.
— Убирали?
— Убирали, — подтвердил муж, — ворьё и жульё. Кто ж откажется от бесплатной охраны, которая из личного интереса избавляет город от всякого сброда. В лицо нас знать не знали, но никто волков по ночам не шугался. И тогдашний городничий ничего не имел против. До поры. А новый оказался не так умён.
Купившись на внезапную откровенность мужа, я поинтересовалась:
— Так это новый городничий вас выдворил из города? За что? Как?
Серый напрягся, но глаз не озолотил — держал себя в руках.
— За красивые глаза и чрезмерную любовь к нам горожанок, — хихикнул он, — одно могу сказать точно, стражники понятия не имеют, как узнать оборотня.
— Да вы и сами-то друг друга не узнаёте, — припомнила я историю с Тихоном.
