Поучая подрастающее поколение, старик ловко демонстрировал культю, из которой, как по волшебству, вырастала и снова пряталась целёхонькая ладонь. Детишки восторженно охали, перенимая науку. Закончив ежевечерний ритуал, они с писком бросились к столу из заляпанной грубой ткани, на которую народ выложил из бережно перевязанных сумок что кому не жалко. Стол получился не слишком богатым — многие предпочитали ужинать маленькими группками, закрывая спинами от чужих взоров пироги и сыр — не ровен час сглазят.
— Ай, золотыя, не стесняйся! — привычно зазывала народ Лачи, — стол один на всех! Кто рядом откушает — век друзьями будет!
Серый, как и я, ничуть не брезговал и с удовольствием уплетал предложенное. Остальные почему-то не торопились. Стеснялись, наверное.
Свёкр Лачи согласно похрапывал из повозки после каждой фразы невестки и за всё время нашего знакомства подал голос дважды: "чаю не попьёшь — где силы возьмёшь?" с вечера и "стоять, резвыя!" утром, запрягая лошадей. Зато муж не отходил от неё ни на шаг, следя влюблёнными глазами за каждым движением жены. Лачи отмахивалась от лестного внимания, ворчала, дескать, пройти не даёшь, под ногами путаешься, но, стоило ей в очередной раз поймать на себе мужнин взгляд, двигалась величавее и плечи расправляла с особой грацией. Вот ведь идеальный муж: смотрит восхищённо, слова лишнего не скажет, где посадили, там и сидит, куда поставили, оттуда ни ногой.
— Завтра торговать станем, всем друзьям по монетке скинем, пива на сдачу нальём! Подходи плясать, дорогие! Жизнь у всех одна, нечего кичиться!
Почему старшая цыганка упорно убеждала народ, что в городе они по торговым делам, я так и не поняла. Видимо, мзда у ворот в связи с этим уменьшалась или рассеянность на ярмарках нынче оплачивается пустыми кошелями (младшенькие жадненько потёрли ладошки, а близняшки улыбнулись с таким невинным видом, будто сама Леля[i] почтила нас своим присутствием. Только старший брат Арол нагло осклабился золотым зубом). А может, просто не хотели лишний раз пугать соседей по поляне, играли во взаимную честность, чтобы спокойнее жилось.
Вскоре почти весь лагерь, невзирая на разгулявшихся цыган, улёгся спасть — завтра с самого утра у ворот выстроится новая очередь и хорошо бы оказаться в её начале, пока охранники не слишком злые, придирчивые и уставшие. Да и вообще, своё добро стеречь надо. Нам с Серым стеречь особо нечего: пропадёт — не жалко, а засыпать мы привыкли много позднее, поэтому ещё долго вели беседы с цыганами. О нелёгкой жизни они, к счастью, нас не расспрашивали, то ли решив, что сами расскажем, если захотим, то ли вовсе не интересуясь. Собственная же история цыганской семьи изобиловала деталями, но менялась с такой скоростью, что уследить за ней было невозможно. Только что Лачи рассказывала, что ведёт свой род от мудрого барона, всю жизнь проведшего в степях, и вдруг оказывалась потомком княжны, которую соблазнил удалой черноглазый молодец. Арол и близняшки тоже имели свой взгляд на происхождение семьи, мало общего имеющий с материнским. Удалой молодец мнил себя потомком сказочных богатырей (судя по рассказам, как минимум четверых), а девочки убеждали, что семья явилась из западных царств, почти от самого моря, и обязательно как-нибудь отправится туда снова.
А ещё Лачи рассказывала сказки. Такие же как я, сидя на тёплых коленях, укутавшись в спасительное лоскутное одеяло, слышала от бабушки. О Богах и героях, о красавицах-царевнах, своей мудростью меняющих целые миры, о любви, способной победить страшных врагов и, конечно, об оборотнях.
