Движения Адама были резкими, сильными. Даже вода никак не сглаживала их.
Вода плескалась между нами, расходилась рябью, а я цеплялась за плечи Адама, судорожно хватая воздух, и пыталась успеть за его ритмом, который становился всё более быстрым и резким, выбивая остатки кислорода и мыслей.
А мне было мало.
Я хотела еще. Больше этого безумия и искр между нами, от которых перед глазами темнело, а затем становилось так ярко, словно внутри меня расцветала радуга.
Она расползалась во мне пожаром и вязкой сладостью, которая вплеталась в каждую мышцу, расползалась по каждой кости. Тянула меня за невидимые золотые ниточки, выворачивала наизнанку, чтобы пустить по позвоночнику яркую вспышку оглушительной молнии.
Это было настолько неожиданно и остро, что я вскрикнула, выгибаясь в его руках.
— Вот так, маленькая. Да-а-а.
Адам заурчал, прижимая меня к своей груди, и остановился, давая мне прочувствовать эту секунду сполна, но член так и остался во мне. Всё такой же возбужденный и готовый к нашему марафону снова.
Он даже не устал, а я сотрясалась от спазмов, похожих на то, словно меня било мелкими разрядами тока!
— Кажется, тебе нужно немного времени, чтобы отдышаться? — Адам с улыбкой прикусил мои припухшие от его ласк губы и сверкнул своими адски прекрасными черными глазами, говоря это с явным смешливым вызовом.
— Еще чего! Я бодра, как никогда ранее! — тут же парировала я, демонстративно овивая его за шею снова, и прикусила его нижнюю губу в ответ, на что Адам чуть изогнул бровь, потому что, конечно же, чувствовал, что я лукавлю.
— Тогда продолжим? — буквально промурлыкал он и, не дожидаясь ответа, вышел из воды со мной на руках. В том же положении, в котором я была до этого — сидя на его неутомимом возбуждении.
И мы продолжили ровно с того места, на котором остановились. Обнаженные и мокрые прямо на траве.
Адам был сзади, как истинный зверь, обхватывая мои бедра горячими сильными ладонями, а я упиралась руками в землю, стоя на четвереньках, и тонула в новых ярких эмоциях, передать которые мне не хватило бы слов!
Мы были истинными хищниками! Зверьми, которые нашли свою свободу, свое пристанище и свою силу рядом друг с другом и никак не могли насытиться этим.
Больше Адам не сдерживался.
Его ритмичные резкие движения раздавались шлепками его бедер о мои ягодицы, и в этом было столько первобытного, как сам мир.
Мы меняли положение наших разгоряченных тел, чтобы была возможность целовать и кусать друг друга. Мы слизывали капельки воды с тел друг друга, когда падали уставшие и разомлевшие, чтобы обняться и уснуть прямо здесь — в траве под тенью пышных крон величественных деревьев.
И этот сон в объятьях моего волка был самым сладким и желанным за все годы моей осознанной жизни.
С детства я боялась столь многого.
Я не могла спать, терзаемая мыслями о том, что была виной смерти моей мамы.
Затем появился Дарк, и стало еще хуже: к чувству вины добавился страх, который поселился глубоко внутри. Настолько глубоко, что стер черты его лица и оставил только образ, сотканный из самой тьмы и всего самого ужасного, что могло случиться в этом мире.
И вот я смогла научиться дышать по-другому.
Рядом с Адамом я верила в себя. Свою новорожденную волчью силу.
Я верила в него настолько нерушимо, что сейчас мне казалось, что вместе мы способны сокрушить даже самого Дарка!
Пусть только он явится и покажет себя!
Ночью мы ходили на охоту. Вместе.
И я бы никогда не подумала, что это может быть настолько волнительно и возбуждающе.
А еще я не думала, что смогу провести сутки совершенно обнаженной на лоне природе и без какого-либо намека на цивилизацию.
Оказывается, я так мало знала о себе.
Себе настоящей.
Я была в полном восторге от всего происходящего. И в восторге от Адама, который дал мне эту свободу и веру в себя — научил слышать мир, научил доверять своим чувствам, охотиться — одним словом, быть настоящим волком.
Он делал это с тем удовольствием и гордостью, которые я ощущала каждую секунду, стараясь сделать всё, как он говорит, и порадовать его, чтобы снова увидеть обворожительную улыбку и блеск этих невероятных, совершенно черных глаз.
— Такие необычные и красивые, — прошептала я в ночи, когда мы снова развалились прямо в траве, не торопясь в дом, и прикоснулась к кончикам его черных ресниц.
Адам криво улыбнулся.
Он до сих пор не мог поверить в то, что мне действительно что-то может искренне нравиться в нем или так же искренне интересовать.
Каждый раз, когда я говорила нечто подобное, он сначала впадал в ступор, а затем на него накатывало откровенное удивление.
Я понимала и видела это в нем еще до своего перехода, а теперь еще и ощущала настолько остро, словно все его чувства проходили через меня.
— В первую секунду обычно все пугаются.
— Серьезно?
— Да. А ты не испугалась, маленькая?
— Нет.
— Многие говорят, что словно смотрят в бездну.
— Или в черный бархат, — улыбнулась я, а Адам смущенно хмыкнул и добавил:
— Это мутация. Мои глаза должны были стать при рождении синими, как были у моих предков. Но что-то пошло не так. Синие глаза были у моего деда. И у отца тоже.
