Волчица и Охотник полностью

Осекаюсь прежде, чем раскрываю правду о Вираг и злобной Котолин. Я кричу, чтобы быть услышанной сквозь вой ветра. Мои глаза покраснели и слезятся.

Гашпар останавливается, поворачивается ко мне медленно и осторожно, стиснув зубы так, что я вижу, как пульсируют мускулы его челюсти. Он не отвечает.

– Может, теперь ты считаешь меня больше волком, чем раньше, – продолжаю я, чувствуя, как бешено колотится сердце, – и меньше – девушкой. Но ты не можешь смотреть на меня своим единственным глазом, будто я – чудовище, будто я совершила что-то ужасное ради того, чтобы наконец получить что-то по-настоящему своё. Ты же знаешь, какова цена силы. Ты же понимаешь лучше, чем кто-либо! Мы теперь одинаковые.

Ветер издаёт леденящий кровь вдовий вопль. Гашпар всё смотрит на меня. Чёрные волосы вздыблены у его лба, точно перья. И вдруг он начинает смеяться.

Смотрю в ответ, моргая в замешательстве. Если он пытался развеять мой гнев, у него получилось – я слишком сбита с толку, чтобы злиться.

– Это ты не понимаешь, волчица, – говорит он, когда его смех наконец стихает.

Меня задевает его веселье, и мной овладевает болезненная жестокость.

– Значит, ты всё-таки веришь, что между нами есть что-то общее. Просто какая-то волчица и принц народа Рийар…

– Довольно, – рычит он.

Я не видела в нём столько яростного огня с тех пор, как мы столкнулись в шатре с Койетаном. Чёрный глаз Гашпара снова холодный, безжалостный, и, увидев это, я в ответ облачаюсь в собственные доспехи. Злобно тянусь к тому единственному, что поклялась себе никогда не использовать против него, потому что это обрекло бы на смерть и меня.

– Для такого набожного Охотника ты слишком сильно стремился лечь рядом со мной – холод был хорошим предлогом, не хуже любого другого. Трудно, наверное, быть двадцати пяти лет от роду и никогда не сближаться с женщиной. Но скажу тебе, под этим плащом я выгляжу точно так же, как любая краснеющая патрифидка.

– Ты никогда не можешь держать рот на замке, да? – скалится Гашпар, но под покровом его ярости скрывается мука. Его щёки порозовели, и не только от порывов ветра.

– Только если признаешь, что ты не прав. Признаешь, что в чём-то мы всё же похожи.

Слова вырываются с такой силой, что у меня перехватывает дыхание, и приходится остановиться, положить руку на ближайшее дерево.

– А ты хочешь, чтобы мы были похожи? – спрашивает он, прищуриваясь. – Это и есть то великое лицемерие, в котором язычники желают, чтобы мы сознались?

Я не знаю, чего желают другие язычники. Не знаю даже, чего хочу я сама. Всё, что я знаю, – это то, что я впервые чувствую, что могу наконец сломать его отполированный твердый фасад. Гашпар смотрит на меня сверху вниз, щурясь от ветра. Мой взгляд очерчивает линии его лица, холмы и долины плоти и кости. В последние дни я научилась распознавать его надменное дыхание и упрямое сжатие челюстей, и думаю о нём так часто, что могла бы узнать даже его силуэт в тени на стене. В этот краткий миг мне хочется провести пальцем по его щеке, как та деревенская девушка, – только чтобы посмотреть, как он отреагирует. Я хочу сделать что-то непристойное и даже похуже.

Когда я наконец отвечаю, мой голос звучит хрипло, и горло болит:

– Просто скажи мне правду.

Гашпар лишь качает головой. Он не может догадаться, какие порочные вещи расцветали алым жаром в моих мыслях.

– Правда – гораздо ничтожнее, чем ты себе представляешь.

– Это не ответ.

– Я – гораздо ничтожнее, чем ты себе представляешь, – говорит он. – Досточтимый Охотник, благородный принц. Ты думаешь, я вырвал себе глаз, чтобы получить силу, когда на самом деле он был вырван у меня, чтобы этой силы меня лишить.

Хмурюсь:

– У меня не хватает терпения на загадки.

– Мой отец вырвал мне глаз, волчица. А потом собственноручно прижёг рану и вложил в мою руку топор. Таким был его способ показать мне, что Охотник из меня получится лучше, чем его наследник.

Цепляюсь пальцами за кору, морщась, когда заноза впивается под ноготь.

– Но ты – его единственный законный сын.

– И какое это имеет значение, если в моих жилах течёт кровь врага? – Он глухо смеётся. – Крестьяне кричали, чтобы отец отказался от меня, а Нандор и Иршек нашёптывали ему на ухо, пока однажды он наконец не взял нож и не выколол мне глаз. Только один из графов – граф Калевы – поднял руку, чтобы попытаться остановить это. Но остальные предпочли бы, чтобы трон занял бастард, чем принц с запятнанной кровью. У короля есть ещё четыре сына, и все они – чистокровные Рийар.

Втягиваю голову в плечи и закрываю глаза, словно это защитит меня от его откровения. Невольно задаюсь вопросом: когда снова открою их – увижу ли я перед собой Охотника и сберегут ли меня мои страх и ненависть, словно стальной нагрудник? В темноте сомкнутых век я вижу только Гашпара, стоящего на коленях, и сверкающий клинок в окровавленной руке его смеющегося отца.

– Значит, ты исполняешь волю короля, – шепчу я, – хоть он и не считает тебя претендентом на корону.

Гашпар склоняет голову – это не вполне кивок.