– Он больше не считает меня своим сыном. Он вырвал мне глаз, и это означало, что я не сумею сделать этого сам. У меня никогда не будет шанса заслужить благословение Крёстного Жизни самому, в обмен на добровольную жертву. Когда ты прикован к полу и кричишь – это не жертва.
Вспоминаю его запястье, покрытое вязью тонких шрамов. Вспоминаю, как он пренебрегал своим титулом всякий раз, когда мог, и как он проглотил своё родовое имя –
– Прости, – говорю я, хотя этого едва ли достаточно. – Прости за все мои глупые шутки. Ты заслужил только половину из них.
Гашпар не смеётся и не улыбается, но этого я не ожидаю. Он чуть разжимает челюсть, самую малость.
– Я понимаю, почему ты не отвергнешь свою вновь обретённую силу, какой бы она ни была. Ведьма или волчица – я с тобой. До Праздника Святого Иштвана осталось чуть больше недели, и сейчас мы не можем повернуть назад.
Он смотрит на меня, и впервые я вижу его целый глаз, чёрный, пылающий, и не задаюсь вопросом об ужасном шраме на том месте, где был другой. Хрупкая дрожь боли тянется от моего отсутствующего пальца, по кисти и вверх по руке – странная, призрачная. Открываю рот, чтобы ответить, но потом поднимаю взгляд.
Сами того не заметив, мы вступили в совсем иной лес – лес вроде Эзер Сема, где каждый шорох листьев похож на шёпот, а каждый чужой шаг может означать приближение чудовища. Моя ладонь лежит на стволе дерева шириной с тележку торговца, а когда прищуриваюсь, чтобы разглядеть вершину, у меня кружится голова, и я отступаю. Во рту пересохло.
– Вот оно, – шепчу я. – Турул. Он здесь.
– Откуда ты знаешь?
Но я не могу объяснить. Возможно, я в самом деле ведьма. Гашпар прижимает затянутую в перчатку ладонь к стволу, словно ищет в коре зашифрованное послание, выгравированное, вечное.
Земля у нас под ногами дрожит. Дерево тоже начинает содрогаться, сбрасывая в снег мёртвые иголки. Наши кони с ржанием встают на дыбы, и поводья белой кобылы выскальзывают из моих пальцев.
Наши лошади скачут прочь, а деревья вокруг нас шевелятся, словно неугомонные великаны, выпростав из-под земли корни. По мере того как каждое дерево высвобождается, лёд трескается, обнажая землю, увечное напоминание о весне. Звук выворачивающихся корней настолько ужасен, что заглушает вой ветра, и с каждым движением решётка ветвей заслоняет даже самые крохотные кусочки сумрачного неба.
К нам бредёт толстая сосна, отвратительная, покрытая узлами и лишайником. Я отпрыгиваю в сторону, скольжу коленями по снегу. Подняв взгляд, я вижу, что Гашпар протягивает мне руку. Беру его ладонь, и он рывком поднимает меня на ноги. В тот же миг, когда я встаю, он выпускает мои пальцы из своей хватки, и без единого лишнего вздоха мы бежим.
Бегу так быстро, как только могу; волосы и белый плащ развеваются за спиной. Сквозь сплетение ветвей я едва различаю размытое движение чёрного шаубе Гашпара. На бегу оглядываюсь через плечо, пытаясь увернуться от проносящихся мимо деревьев или рискуя быть раздавленной вихрем корней и грязного снега.
Проносимся сквозь ряды деревьев, и моё сердце грохочет, как кузнечная наковальня. Сосновый лес уступает место открытой равнине; километры ледяной равнины уходят вдаль до самого горизонта. Только тогда я понимаю, что земля больше не содрогается, кнуты ветвей не хлещут вокруг моего лица и корни не цепляются за мои лодыжки. Деревья остановились на краю долины, шурша иголками, и снова присаживаются, вонзая корни в землю.
Поворачиваюсь к Гашпару, сжимая колющий бок.
– Почему они остановились?
– Я не знаю. – Его грудь под доломаном вздымается. – Они преследовали нас.
В горле у меня слишком сильно пересохло, чтобы отвечать. Теперь я знаю без тени сомнения, что когда король Тудор завоевал Крайний Север, ему удалось лишь обуздать древнюю магию здесь, но не уничтожить её полностью. Священному Ордену Охотников предстоит ещё много лет тяжёлой работы, если они хотят стереть магию Калевы навсегда.
– Что ж, по крайней мере, нас не затоптали насмерть, – говорю я, когда голос возвращается ко мне, и тихо смеюсь. – Я надеялась на более благородную кончину.
Как только эти слова срываются с моих губ, лёд раскалывается со звуком, похожим на приближающийся гром. В ужасе смотрю на огромную трещину, протянувшуюся аккурат от одного носка моего сапога до другого. Мы стоим вовсе не на твёрдой заснеженной земле, а на замёрзшем озере. Под мутным покровом льда бурлит иссиня-чёрная вода.
Медленно поднимаю голову, чтобы посмотреть на Гашпара. Едва успев поймать его взгляд, такой же испуганный, как у меня, погружаюсь в ледяную воду.
Беззвучно лёд смыкается у меня над головой, сплетаясь воедино и запечатывая меня внизу. Я слишком потрясена, чтобы пошевелиться, слишком потрясена, чтобы даже почувствовать холод. Гашпар стучит с другой стороны – его кулаки оставляют во льду крошечные трещины, но этого недостаточно.
