Яростно качаю головой, словно его слова – стрелы, от которых я могу уклониться. Дрожа на ветру, тянусь к монете в кармане. Я сколько раз очерчивала пальцами выгравированные на ней знаки, что запомнила каждый штрих, пусть и не понимала значения. Если выбирать между тем, чтобы утонуть в той же реке, которая уже тысячу раз уносила меня ко дну, или войти в костёр, который ни разу не обжёг меня, – я выберу пламя и научусь терпеть его жар. Но я не смогу вынести ещё хоть мгновение ярости Котолин или ещё хоть один удар тростниковой плетью Вираг. Не когда мой отец где-то в Кирай Секе, словно пенящийся у берега прибой, тоскующий по своей луне.
– Тогда, возможно, ты всё-таки увидишь меня голой, – говорю я, выдавливая шутку вопреки кому в горле. – Король ощипывает своих волчиц, как петухов, прежде чем приготовить и съесть их?
Гашпар просто смотрит на меня, разомкнув губы, и его глаз наполнен туманным полуденным солнечным светом. На его лице – смесь недоверия и ярости, и я вижу сдвиг, тот самый момент, когда он выбирает безмолвную ярость: поднимает плечи, сжимает кулаки и уходит от меня, не проронив больше ни слова.
К тому моменту, как мы оседлали лошадей, чем потрясли Туулу и Сабин, снова стемнело. В калевийскую зиму дневные часы утекают сквозь пальцы как вода. Над головой – звёзды, яркие драгоценности, рассыпанные по одеялу вечернего неба. Шерсть моей кобылы сияет белизной, её грива – словно полосы лунного света. Чёрный конь Гашпара почти невидим в ночи, и когда он садится в седло, весь закутанный в свой шаубе, то тоже выглядит почти невидимым.
Он не говорит со мной, когда мы отправляемся через тундру. Я облачаюсь в доспех уверенности в своей силе, вспоминаю красный отпечаток ладони на боку оленя и голос моего отца, далёкий, как клич ворона. Этого достаточно, чтобы держать спину прямо, а взгляд – устремлённым вперёд, на юг. Но пальцы, сжимающие поводья лошади, дрожат.
Дикая пустошь Калевы медленно уступает место зелени – тощие потрёпанные ветром вязы и длинные полосы пожёванной травы, вытоптанные раздвоенными копытами диких овец рацка[5] с их огромными спиралевидными рогами. Холмы поднимаются ближе к чёрной горной гряде вдалеке, очертания которой я могу разглядеть, только если прищурюсь и подниму большой палец, чтобы заслониться от солнца. Эти горы – естественная граница между Ригорзагом и Фолькстатом, нашими западными соседями, которые, как рассказывал Гашпар, приняли Патрифидию раньше и теперь гораздо благочестивее нас.
Гашпар почти не разговаривал со мной с тех пор, как мы покинули Калеву, и ветер и снег гнали нас на юг. Я предлагаю ему своих убитых кроликов только после того, как они освежёваны и обескровлены, но он не отвечает на мои попытки примирения ничем, кроме жёсткого кивка. А ночью он отходит от меня, ложится на противоположную сторону костра и поворачивается спиной. Я кутаюсь в плащ, кипя от собственной глупой боли. Знаю, что не должна жаждать тепла объятий Охотника, но какая-то часть меня всё равно хочет злиться на него. Если я покажу ему шрамы, пересекающие мои бёдра, примет ли он мои доводы, почему я не желаю возвращаться в Кехси? Нет, скорее он покраснеет и начнёт запинаться, едва только завидев открытую кожу женщины. Я сплю урывками, если вообще удаётся заснуть.
Однажды утром мы натыкаемся на скопление выветрившихся скал, возвышающихся над вершиной холма словно зазубренные зубы. Покрытые лишайником, они стали почти белыми от времени. В центре каждого камня находится полый круг, достаточно большой, чтобы я могла просунуть в него кулак. При виде их у меня встают дыбом волосы. Гашпар объезжает камни на коне, и его скакун ржёт.
– Это языческое творение? – спрашивает он наконец, словно больше не в силах сдерживать своё любопытство. – Место поклонения вашим богам?
Слышу его голос впервые за много дней, и от этого внутри странная дрожь – облегчение, смешанное с отчаянием. Качаю головой, хмурясь. Внутри одной из дыр я вижу полоску выгоревшей на солнце ткани, которая когда-то могла быть красной, и пятно чего-то тёмного, похожего на засохшую кровь. Одна из историй Вираг всплывает у меня в голове, и я чувствую, как нити Эрдёга сжимают мою руку. Кто бы ни проливал здесь кровь – он был старше язычников. Эти камни были установлены чем-то гораздо более древним – столь же древним, как сама земля, когда она ещё была юной.
Я так отчаянно хочу снова услышать его голос, что во мне трепещет вопрос, смущающе честный.
– Хочешь послушать историю о том, как Иштен создал мир?
Губы Гашпара снова сжались в тонкую линию.
– Кажется, я уже наслушался твоих сказок, волчица.
Теперь, когда он снова сердится на меня, я – снова волчица и должна считать его всего лишь Охотником. Я должна выжить из себя его доброту, как воду из волос. Должна забыть, что он засыпал, обняв меня, и думать лишь о том, как найти моего отца. Но я чувствую себя собакой, вцепившейся во что-то зубами, со всей силы держащей свою добычу, зная, что если отпустить – будет слишком больно и, возможно, я даже останусь без зубов.
