Всё ещё одурманенная, я тянусь к ней, но мои руки одеревенели и слишком тяжелы. Падаю со стула, рухнув на четвереньки в грязь. Гашпар оседает на стуле, закрыв глаз. Чернота в его венах пульсирует. Чувствую запах зелёной гнили поражённого дерева, и это напоминает мне о смерти Пехти, вызывая тошноту. С огромным усилием я тянусь к её лодыжкам, крепким, как два дуба, под бахромой белого муслинового платья.
Ведьмы, конечно, не истекают кровью, и у них нет кожи, которая могла бы покрыться волдырями. Но магия Эрдёга всё равно делает своё дело: кусок её ноги отламывается, оставаясь у меня в руке – точно ручка глиняного горшка. Не-женщина отпускает Гашпара и смотрит на свою рану; глаза-гальки сужаются от невозможного потрясения.
Она тянется ко мне, ковыляя на кривом обрубке своей ноги, но я уже тянусь к другой. Ещё одна её часть остается в моей руке, окрашивая ладонь красной пылью. Ведьма съёживается, падает на земляной пол, и её глиняные пальцы смыкаются вокруг капюшона волчьего плаща. Она пахнет водой из пруда, зелёной, застоявшейся в летнюю жару. Её тело осыпается на меня по кусочкам – осколок щеки, кончик большого пальца. Я хватаю её за запястье и не отпускаю, пока неотёсанные куски её тела не разлетаются по грязному полу.
Мой плащ окрасился багряным от глины. Я кашляю и отплёвываюсь, поднимаясь на ноги. Голова всё ещё кружится от ослабевающих чар ведьмы. Гашпар сидит ссутулившись, неподвижно, и в его венах пульсирует смолистая чернота. Тянусь к нему, но вдруг чувствую, как что-то тянет меня в противоположном направлении. Поворачиваюсь. Из грязи торчит зелёная лиана, обвивающая мою лодыжку.
Сердце охватывает страх. Впервые после убийства ведьмы я оглядываю дом. Крыша покрыта вовсе не соломой. Это волосы. Человеческие волосы. А в банках, расставленных на полках, кишат дождевые черви и краснобрюхие змеи, шевелятся крошечные жабки и жалобно жужжат мухи. Готова поклясться, что в одном из сосудов я вижу розовый кончик языка, всё ещё извивающийся.
Заставляю себя продвигаться вперёд, царапая ногтями грязь, сопротивляясь натяжению лианы. Её шипы пронзают кожу моего сапога. Когда пелена усталости наконец спадает, мне удаётся повернуться и оторвать лиану от её корня. Затем я подбираюсь к Гашпару, перекидываю его руку через плечо. Он кажется невероятно тяжёлым – даже когда я поднимаю его и бреду к двери, волнуюсь, что упаду, так и не добравшись до выхода.
Щель света впереди сужается. Я подумала было, что это игра моего затуманенного разума, но потом чувствую, как земляной пол подо мной бурлит, поднимается. Дерновые стены сжимаются вокруг нас, подступая так близко и плотно, что мои лёгкие наполняются запахом влажной земли. Я едва могу дышать. Нет, дом не уменьшается.
Он поглощает нас.
От Гашпара, обмякшего, повисшего на мне, помощи ждать не приходится. Перед глазами рябит, всё расплывается.
Проламываюсь к выходу, через порог, за миг до того, как дерновая крыша обрушивается на нас. Сквозь клубок водорослей и грязи слышу звон ветряных колокольчиков у входа – только это не ракушки. Это косточки пальцев, оплетённые чёрными нитками, свисающие с маленького детского черепа. Когда дом рушится, кости звенят, словно оплакивая собственную кончину.
Все огни в других дерновых домах потухли. Ветер проносится над крышами, сдувая с них жёлтые волосы. Падаю на землю. Гашпар безвольно перекатывается на спину. Его глаз всё ещё закрыт, и ветер свистит в ушах. Мне хочется кричать и плакать, как я кричала семь дней и семь ночей после того, как маму забрали.
Подавив желание расплакаться, я дёргаю Гашпара за ворот доломана, пытаясь разглядеть, глубоко ли проник яд. Его грудь всё ещё вздымается и опускается, но теперь медленнее, и между вдохами проходит больше мгновений. С нарастающей паникой расстёгиваю золотые пуговицы. Пальцы скользят по меховой подкладке. Под доломаном сорочка из чёрной кожи, вся пропитанная кровью.
Снять её я могу только через голову, потому вместо этого тянусь к ножу. Делаю длинный разрез спереди на его сорочке, разрезая кожу надвое. Та раскрывается словно чёрные лепестки, обнажая грудь. Его вены темны, как смола, вздуваясь чёрной паутиной над самым сердцем. Мои четыре пальца сжимаются в кулак, и с приливом беспомощной боли я понимаю, что моя новообретённая магия не принесёт ему никакой пользы: всё, что я могу, это ранить и причинять боль.
Падаю на колени в грязь рядом с ним. Руки трясутся, в горле застывает всхлип – пользы от меня не больше, чем от той прежней девушки, которая покинула Кехси, бессильная, слабая. И вдруг чернота начинает отступать. По мере того как чары ведьмы медленно спадали с меня, вены Гашпара понемногу приобретают прежний бирюзовый оттенок. Паутина мрака над его сердцем подрагивает и исчезает. Когда его веко снова приоткрывается, мне приходится взять себя в руки, чтобы не разрыдаться – на этот раз от облегчения.
