Теперь, когда опасность миновала, я вдруг особенно остро ощущаю его нагую кожу под ладонями. Бронзовая грудь, крепкие мускулы, три длинных зарубцевавшихся шрама вдоль живота – след когтей создания, которое мы повстречали на берегу озера уже, кажется, так давно. Смотрю на него сверху вниз, моргая, а потом понимаю, что Гашпар наблюдает за мной. Выдёргиваю руку, чувствуя слабость в коленях сразу слишком по многим причинам.
Он приподнимается на локтях, застёгивает пуговицы доломана на груди, хотя я всё ещё вижу проблески кожи. Край бедра. Сглатываю.
– Я думала, ты умираешь, – говорю я, как бы защищаясь, хотя сама не понимаю от чего. Голос стыдливо дрожит.
– Что случилось? – спрашивает Гашпар. Лицо у него всё ещё пепельно-серое, но кончики ушей понемногу упрямо розовеют. Я так рада этому, что почти смеюсь. – Последнее, что я помню, это та женщина… только она не была женщиной…
Он замолкает. Его взгляд блуждает по куче волос и грязи у меня за спиной. Из земли торчит белая костяшка пальца.
– Ведьма, – говорю я. – Она была ведьмой.
Гашпар перекатывается, поднимаясь на колени, стряхивает грязь со своего шаубе. Когда его взгляд снова обращается ко мне, он хмурится.
– Как ты её остановила?
Поднимаю руку, растопырив четыре пальца, и пытаюсь изобразить ухмылку.
– Эрдёг может не только тушить пламя.
Попытка ухмыльнуться проваливается, а Гашпар лишь хмурится в ответ. Я потратила столько времени, изучая выражение его лица, что могу сказать, когда он по-настоящему рассержен, а когда мрачнеет только потому, что чувствует, будто должен. Когда он смотрит на меня так, будто я всего лишь волчица, а когда – словно хочет, чтобы я была просто волчицей. Сейчас я вижу, как его губы чуть дрожат, словно он пытается решить, ругать меня или благодарить, и что будет хуже.
Чтобы избавить нас обоих от его жалких метаний, говорю:
– Я не могла дать тебе умереть, пока ты не искупишь грех спасения
Гашпар только бурчит что-то с укоризной, качая головой. Потом поднимается на ноги, а через мгновения поднимаюсь и я. Сквозь прорехи между пуговицами вижу, как при движении перекатываются его мускулы. Поджимаю губы, радуясь, что он даже не догадывается обо всех тех неприличных вещах, которые крутятся у меня в голове. Хотела бы я вообще не думать таких непристойностей об Охотнике, и уж точно не после того, как мы оба чуть не сдохли. Представляю, как он оскорбляет меня за мою ограниченность и вульгарность. Представляю, как Котолин насмехается над моим обречённым, безответным желанием – её голубые глаза смеются, злобно сверкая. С тем же успехом кролик мог бы возжелать волка, собирающегося его съесть.
Гашпар снова взбирается на своего скакуна, смотрит, как я сажусь в седло серебристой кобылы. Его лицо непроницаемо, но он не может не заметить румянец на моих щеках. Я уже давно перестала ждать от него благодарности, когда он вдруг направляет коня к моей лошади так близко, что они почти соприкасаются боками, и говорит:
– Благодарю тебя, Ивике.
Я так изумлена, услышав своё имя на его губах, что не могу придумать, что ответить. Ветер кружит над нами, тихо завывая. Скованно киваю, стараясь держать голову высоко, и тогда Гашпар подгоняет коня вперёд, к берегу реки. На миг удерживаю эхо его голоса внутри, потом следую за ним.
Послеполуденный свет скользит по небу. Солнце бледное, полускрытое тучами. Рядом с нами пенится река Илет, несущая свои воды от Полуморя через Калеву и мимо нашей южной границы с Мерзаном. По пути вдоль реки мы видели и другие зимние деревни. Их дерновые дома напоминали скальные выступы, а окошки горели оранжевым пламенем очагов, но мы старались избегать их, вместо этого держа путь сквозь чахлые заросли. Гашпар снова погрузился в молчание. Не знаю, что потрясло его больше: то, что его чуть не убила ведьма или что я спасла ему жизнь.
Стук копыт наших коней приглушён мягкой влажной почвой. Слышно лишь тихое, странно приятное журчание реки, несущей воды по склонам и долинам Сарвашвара. После встречи с ведьмой я испытываю головокружительное облегчение, приглушившее многие мои прежние страхи. То и дело вспоминаю, как её тело разваливалось в моих руках комьями красной глины и пылью, всё ещё оставшейся в складках ладони. Слишком долго я прожила в страхе, подстраиваясь под магию других волчиц, и это внезапное бесстрашие – словно песнь, которую так и хочется спеть. Слова и мелодия бурлят во мне смело, громко.
Сидя на спине своей кобылы, позволяю мышцам расслабиться; живот гложет голод. Когда я предлагаю Гашпару остановиться, чтобы я могла поохотиться, он мрачно смотрит на меня.
– Разве после такого может проснуться аппетит?
Хотела было сказать, что он говорит так же язвительно, как Вираг – это сравнение всегда заставляет его мрачнеть, – но при мысли о ней и о других жителях Кехси горло перехватывает, и эта смелая уверенность свёртывается, как прокисшее молоко.
– Если мне суждено умереть в Кирай Секе, лучше уж я умру с полным желудком.
