– Я никого не пытал. Тот мужчина Йехули был виновен. Я предал его соответствующему наказанию.
– По законам короля он невиновен.
– Зато по Божьим законам – да, – отвечает Нандор. – Без Принцепатрия у нас не было бы никакого королевства, и даже земли, по которой мы ходим, не было бы. Самое меньшее, что мы можем сделать, – это следовать его заветам.
Как легко было смеяться над благочестивой болтовнёй Гашпара, когда мы были в лесу только вдвоём. И ещё легче, когда я узнала ощущение его тела, прижатого к моему, и сладостный вкус его губ. Но сейчас, когда я нахожусь в самом сердце столицы, окружённая всеми этими патрифидами, слова Нандора наполняют меня холодом.
– Ты не можешь навредить мне, – говорю я. – Я под защитой твоего отца.
– Я не причиню тебе вреда, – говорит Нандор. Его губы изгибаются, и на щеке появляется кривая ямочка. – Сейчас ты выглядишь такой же милой и хорошенькой, как любая патрифидка. Я лишь хотел показать тебе мой любимый вид на нашу славную столицу.
Пытаюсь представить, каким может быть любимый вид Нандора: может быть, место, где Святой Иштван прибил сердца и печень к воротам? Или то место, где он зарезал свинью перед моим отцом? Я думаю о сапогах Жигмонда на груде вонючей плоти, запутавшихся во внутренностях, и судорожно вдыхаю.
– Меня не интересует то, что интересно тебе, – отвечаю я.
– Но ты заинтересована в защите короля, – веско замечает Нандор. – По крайней мере, в этом ты поклялась, когда приносила обет. Но как ты можешь надеяться исполнить эту клятву, если не понимаешь жизнь здесь, в столице?
Он наверняка попытается провести меня, но в чём-то он прав. Я чувствую, как его взгляд пронзает меня насквозь, быстрый и чистый, как удар серпом. В нём нет ни тени жёсткого придворного красноречия Гашпара, суровой речи принца. Он больше похож на Котолин, постоянно изобретающую новые способы приукрасить свою жестокость, замаскировать её так, чтобы поняла только я, и осыпать меня оскорблениями прямо под носом у Вираг. И, как и Котолин, он явно не собирается сдаваться.
– Хорошо, – говорю я. – Какие бы ужасы ты ни собирался показать мне, это не может быть хуже того, что ты уже сделал с Жигмондом.
Нандор сияет. Страх и отвращение, сплетённые в узел, заставляют мои губы скривиться, когда я сопровождаю его по извилистым коридорам замка, узким и зловещим, которые наконец выводят нас во двор.
Все следы зрелища стёрты, погребённые под слоем кажущегося чистым снега. На брусчатке нет крови, в воздухе не витают пары гнили. Всё, о чём я думаю, – это замёрзшее озеро, лёд, тихо смыкающийся над моей головой. Нандор ведёт меня дальше по двору; шея у него гибкая и бледная, как у лебедя, под перьями его каштановых волос.
Наконец он останавливается. За замком возвышается ряд мраморных статуй, наблюдающих за двором, словно холодные часовые. Если б я увидела их лишь краем глаза, возможно, даже поверила бы, что это живые люди, солдаты. Они выточены удивительно детально, словно вытащены из-под земли самим Иштеном.
– Это – Святой Иштван, – говорит Нандор, указывая на самую большую статую. Первый истинный король Ригорзага. Он объединил три племени и изгнал язычество в самые дальние уголки страны.
Статуя Святого Иштвана вырезана из чистейшего белого мрамора. Его длинный плащ падает на землю за его спиной драпированными складками, словно вода, застывшая в холодном совершенном мгновении. Меч, который он держит в руке, настоящий – простой, с бронзовой рукоятью и серебряным лезвием, тронутым ржавчиной. Должно быть, это действительно меч короля Иштвана, иначе его заменили бы новым и сияющим клинком.
Старый король держит что-то ещё в левой руке искривлённой формы, выпирающее между его скрюченными пальцами. Мне требуется мгновение, чтобы понять, что это – человеческое сердце.
– Сердце вождя Племени Волка, – говорит Нандор. – Он приказал расчленить их, а части тел прибить к воротам крепости в его недавно объединённом городе.
Мне почти хочется смеяться над такой бесхитростной попыткой напугать меня.
– Я знаю эту историю. Каждый мальчик и девочка в Кехси впитывают её с молоком матери. Не думаешь же ты, что можешь испугать меня рассказами о зверствах вековой давности? Кормилица рассказывала бы мне и кое-что похуже.
Нандор не принимает мой вызов, но его глаза едва заметно сужаются – словно ночь приближается к горизонту. Следующая статуя вырезана из более тёмного мрамора, но она цепляет и удерживает утренний свет солнца, отчего скулы короля блестят, словно два ножа. У этого человека нет меча, но в протянутой руке он сжимает железный кулон – такой же, как тот, что носит Гашпар, с выгравированной печатью Охотников.
– Барэнъя Тудор, – говорит Нандор. – Завоеватель Калевы, основатель Священного Ордена Охотников. Но ты ведь уже довольно хорошо знакома с Охотниками, не так ли?
