Волчица и Охотник полностью

– Нет, – говорю я. – Я здесь, – бросаю взгляд на его сжатый кулак. – Моя мать всегда говорила, что ты сам отчеканил эту монету. Правда?

– Да, правда, – говорит Жигмонд, и на его лице отражается нечто вроде облегчения. – Мой отец был ювелиром и научил меня этому искусству. Я работал в королевском казначейском совете над созданием новой формы и тиснения монет, сделанных с портретом Яноша. Эта монета была ранней моделью, но никогда не ходила в обращении. Им, конечно же, не понравилось, что там есть письмена Йехули, хотя я гнул спину над станком часами. Наверное, эта монета – последняя. Остальные были переплавлены и перелиты в форму настоящей королевской монеты арэнъя.

Эта нотка горечи в его голосе успокаивает меня больше всего. Я почти готова забыть о наших непохожих чертах, о том, что он даже не протянул руку, чтобы обнять меня. Он говорит с тем же негодованием, что и я, с той же язвительностью и без скромного почтения. Думаю, Котолин ошибалась насчёт Йехули.

Пока он говорит, я замечаю, что он, морщась, потирает левое плечо. Из-под ворота рубахи виднеется пурпурный синяк, и сердце у меня сжимается.

– Что Нандор с тобой сделал?

– Ничего худшего, чем он сделал с другими, – быстро отвечает Жигмонд, хотя его глаза сузились. – Ему нравится делать свою работу в Шаббос или в другие наши святые дни.

Мне почти хочется рассмеяться над тем, как он называет то, что сделал Нандор, «работой» – так сухо и скромно, совсем не похоже на драматичные предсказания Вираг и её мрачные знамения. Мне хочется представить, как от её драматизма он бы покачал головой и закатил глаза, как всегда делала я.

– Надеюсь, тебе не пришлось сделать ничего ужасного, чтобы завоевать мою свободу, – продолжает Жигмонд, глядя мне в глаза.

– Только поклясться в верности королю, – говорю я и чуть улыбаюсь.

Котолин бы ухмылялась без остановки, если б услышала, как я признаюсь в этом, если б узнала, что я доказала её правоту. Вираг бы сердито смотрела и подняла свой хлыст, разочарованная тем, что я доказала ей неправоту. Жигмонд ободряюще кивает, ни разочарованный, ни шокированный, а потом нерешительно кладёт ладонь на мою руку.

Его прикосновение разъедает некоторые из моих самых старых страхов, сужая пространство различий между нашими чертами. Я так долго хотела, чтобы наше воображаемое сходство проявилось в моей внешности: я невысокая и крепко сложённая, с волосами, путающимися в зубцах гребня Вираг с костяной ручкой, с маленькими прищуренными глазами, которые слезятся в любую погоду, и вечно чешущимся носом. Меня смущали моя низкая грудь и ширина плеч. Я хотела поставить моего отца, наше существование и нашу общую кровь как щит против их злых слов, как оправдание. Сейчас всё это не имеет значения. Я – в нескольких милях от Кехси, и мой отец держит меня за локоть.

Между нами вползает тишина. Жигмонд выпускает мою руку. Отчаявшись заполнить тишину и удержать его, я спрашиваю:

– А что написано на монете?

Жигмонд хмурит брови:

– Ты не умеешь читать?

Он говорит это небрежно, с любопытством, и я вижу, что он не хочет обидеть меня, но всё равно обижает, ведь это доказывает, что он не знает меня достаточно хорошо, что ему неизвестно, что я знаю, а чего нет. Что будет меня ранить, а что – нет. Тяжело сглатываю и стараюсь не показывать, что это вообще меня задело.

– Нет, – говорю я, качая головой. – Никто в Кехси не умеет читать.

– Даже на рийарском или древнерийарском?

Снова качаю головой.

– Ну что ж, – через мгновение говорит он. – Нелегко тебе придётся в Кирай Секе.

Я не позволяю себе думать так далеко. Я настолько поглощена своей внезапной свободой, что пока не представляю себе её последствий. И вдруг я вижу, что моя жизнь простирается передо мной, как тропа в темноте, окружённая тысячами чёрных деревьев, а между ними горит там много жёлтых глаз. Кирай Сек тоже полон чудовищ, и все они выглядят как люди. Я не сумею распознать их, пока их руки не сомкнутся на моём горле.

– Символы Йехули… – начинаю я.

– Да, это наш алфавит, – говорит он, приходя мне на выручку, когда я запуталась. Взгляд у него ласковый, голос – тихий, и в этот миг я позволяю себе поверить, что под «нашим» он имеет в виду только нас двоих, здесь, в подземелье, вместе. Он поворачивает монету той стороной, где выгравированы буквы Йехули: их три. – Это слово означает истину. Эмет. Что есть сама вещь, само её существование. А это, – он вкладывает монету в мою ладонь, потом кладёт большой палец на одну из букв, закрывая её, – мет. Мертво.

Буквы исчезают, словно он стёр их пальцем, а потом исчезает и монета – тускнеет до серебряного, потом ржавеет и обращается в ничто. Так же, как лезвие королевского меча, обратившееся в пыль у меня в руке. Я смотрю на его ладонь, теперь пустую.

– Как ты это сделал?

– Когда что-то более не истинно, оно перестаёт быть реальным, – отвечает Жигмонд. – Когда мы пишем что-то нашими письменами, это способ сделать что-то истинным и, следовательно, реальным. Когда мы их стираем… ну, ты видела, что произошло. Если бы ты выучила наши письмена, то тоже смогла бы так.