Думаю, Вираг назвала бы это магией, Гашпар и патрифиды – силой. Сжимаю пустой кулак, больше не чувствуя отсутствия монеты. Есть лишь призрачное ощущение ладони Жигмонда в моей, её успокаивающее касание. Память о его монете и о королевском мече, уничтоженных – наши способности слились, пусть наши лица не похожи. Меня вдруг наполняет надежда, словно яркий свет, сияющий в конце тёмной тропы, смывающий все тени.
– Если бы я постучалась в твою дверь, – медленно спрашиваю я, – ты бы открыл?
Жигмонд встречается со мной взглядом. Пурпурный синяк пульсирует на его плече, и волчий плащ на моей руке кажется внезапно очень тяжёлым. Но в этот миг я вижу лишь, как он кивает мне и говорит:
– Да.
После того как Лойош выводит моего отца из замка, он ведёт меня в одну из маленьких комнат в Расколотой Башне, белым шрамом прорезающей угольно-чёрное небо. Расколотая Башня – старейшая часть замка, камни которой побелели за сто с лишним лет суровой непогоды. Когда-то она была крепостью деда Святого Иштвана, вождя Акошвара. На полу засохла старая кровь – я чую память о забитом скоте и печени, стынущей на алтарях. Конечно, патрифиды не проводят сейчас таких ритуалов, но Расколотую Башню оставили рассыпаться под тяжестью своего постыдного безмолвного прошлого. Камни в стенах за изголовьем кровати ходят слишком свободно – я подталкиваю один, и он со стуком падает на пол. В углу – холодный очаг и единственное окно, стекло которого всё в мраморных разводах от дождя.
– Я здесь в ловушке? – спрашиваю я, невесело смеясь. – Или мне позволено уходить?
– Конечно, – резко отвечает Лойош, не отвечая на мой вопрос, и захлопывает дверь за собой.
Какой вообще смысл запирать меня? Король хочет, чтобы я служила ему. У него уже достаточно немых беззубых волчиц, скованных своей смертью, с прищуром наблюдающих за ним из Подземного Мира.
Сплю урывками, и ночь пронизана снами. Пурпурные и зелёные миазмы, клубы дыма и звон костяных колокольчиков. Мне снится турул в золотой клетке с ощипанными перьями, и моя стрела пронзает его голую грудь. Снятся сосны в снегу. Лицо Гашпара, его заиндевевшие ресницы, его обнажённая грудь под моими ладонями. А когда я просыпаюсь, то слышу стук собственного сердца, и свет гребнем ложится на щёку. Оконное стекло стало жёлтым и ярким.
В ушах звенит, словно кто-то бьёт по наковальне в недрах моего черепа. Качнув головой, я прогоняю сны, но лицо Гашпара задерживается на мгновение дольше, вызывая между бёдрами всплеск желания. Я растапливаю очаг, сжав кулаки, и когда мне удаётся высечь искру, сажусь на корточки, переводя дыхание.
Я пережила худшее из того, что считала возможным, – меня забрали Охотники, я сжималась от ужаса перед королём. Теперь я должна придать некую форму этому невообразимому «после», определить границы моей новой жизни. Достаю волчий плащ Котолин с маминой косой, всё ещё надёжно спрятанной в кармане, и прячу его в сундук в изножье кровати. Выговор Гашпара остался в памяти – я не буду навлекать на себя ещё большую опасность, разгуливая по Кирай Секу в этом плаще.
Где-то среди ночи, должно быть, приходила служанка и оставила мне новую одежду. Простое платье из сливового шёлка, плотно облегающее руки и грудь, с рукавами, которые раскрываются, как два плачущих рта. Я вношу свои исправления, отрывая зубами лишнюю ткань и распуская шов внутри лифа, чтобы было легче дышать. Одеваясь, представляю тонкую ухмылку Котолин, насмешливый блеск её ярких голубых глаз. Она ещё не настоящая тальтош, но её пророчество всё же сбылось: до кончиков пальцев я похожа на патрифидку, луноликую прислужницу короля. Я выгляжу не свирепее, чем Рика. Ищу отцовскую монету, чтобы ободриться, но потом вспоминаю, что она исчезла, обратилась в пыль под действием йехульской магии моего отца. В любом случае мысли о Жигмонде немного меня успокаивают.
Прежде чем оседает моё огорчение, дверь в комнату распахивается. Я разрываюсь между восторгом и страхом, почти надеясь, что это Гашпар, а затем упрекая себя за такое глупое желание. Скорее уж это убийца или кровожадный Охотник, готовый взбунтоваться против недавней сделки короля. Как оказалось, гость хуже любого из них. На пороге стоит Нандор в бледно-голубом доломане, улыбаясь чрезвычайно учтиво.
– Волчица, – говорит он. – Прогуляешься со мной?
Его тон холоден и вежлив, выражение лица открытое, глаза – стеклянные, блестящие. На миг я представляю, что он мог бы быть мужчиной без льда в сердце и крови моего отца на руках. Он так прелестен, что я почти готова в это поверить. Но Котолин тоже красавица, да и замёрзшее озеро прекрасно – до того, как треснет прямо у тебя под ногами.
– Ты не стучишься? – спрашиваю я, сжимая четыре пальца в кулак.
– Разве фермер стучится в дверь амбара? – Нандор склоняет голову набок. Его голос такой лёгкий, что я едва замечаю оскорбление, а когда замечаю, моё лицо вспыхивает. – Конечно же нет. А теперь, пойдём со мной.
– Это ещё зачем? – огрызаюсь я. – Чтобы ты пытал меня, как Жигмонда?
