Взглядом нахожу мчащихся друг за другом белых волков. Впереди — юркий и мелкий, позади — большой и припадающий на одну лапу.
— Кто это? — оглядываюсь на Ламонта и Ариана.
— Кати. — Ариан зевает и вытягивает лапы мне под ноги. — Греби быстрее, а то догонит.
Так Катя белая волчица. Понятно, почему её сосватали в эту белую стаю. Других, наверное, не берут, чтобы не портить экстерьер.
Катя отчаянно пытается нас догнать. Её жених постепенно отстаёт. А она выскакивает на узкую светлую полосу берега, вскидывает лапами фонтанчики песка. Но лодка несётся намного быстрее, и вскоре белая волчица превращается в мечущуюся точку.
С некоторым отголоском стыда наблюдая за неизбежным проигрышем Кати в скорости, интересуюсь:
— А вы только белых волков себе сватаете?
— Да, у нас так повелось, хотя это и создаёт некоторые трудности. — Не теряя дыхания, Ламонт помогает лодке вёслами.
— Какие? — Потеряв Катю из вида, поворачиваюсь к нему.
Дёрнув бровями, Ламонт сознаётся:
— Не все стратегически и тактически выгодные невесты белы.
— Красота требует жертв, — «сочувственно» добавляет Ариан.
Ариан и раньше везде меня сопровождал, но теперь напряжение между ним и Ламонтом стало явно ощутимым. Даже несмотря на то, что они молчат. Не понимаю: то ли Ариан, пока я спала, умудрился поссориться с Ламонтом, то ли того так раздражает непочтение лунного воина.
Эти гадания помогают скрасить затянувшееся путешествие. Похоже, земли стаи довольно обширны. На берегу встречаются поселения с белыми домами и прозрачными крышами. Но попадаются и иные постройки: квадратные с соломенными крышами, землянки. И волки не только белые, но и серые, бурые, чёрные. В человеческом обличии только рыбаки и женщины, плетущие им сети.
Луна ни капли не двигается по небу. Даже когда мы поворачиваем на излучинах. С астрономическими законами тут что-то очень не так. Ощущение, что луна — иллюзия. И кто знает, может, так оно и есть.
Серебрящиеся волны обнимают лодку, расплескиваются в стороны, мерцают. Временами кажется, мы плывём по реке из ртути — так странно непрозрачной кажется вода. Еловые леса сменяются на лиственные, переходят в плакучие ивы с голубыми косами. Ив становится больше и больше, они превращают реку в змеящийся коридор. И в этом коридоре показывается отворот — более мелкая река впадает в большую.
К этому рукаву Ламонт направляет лодку, ловко входит в русло против слабого течения. Вода горит отражением лунного света, «стены» из плакучих ив неестественно светлые, и кажется, источают лёгкое сияние. Дыхание перехватывает: я словно в сказке.
Дно лодки о что-то ударяется, скрипит, миг остановки — и мы продолжаем плыть. Речушка сильно изгибается, поэтому трудно оценить её длину. Мы сворачиваем то вправо, то влево. Луна заглядывает к нам в сужающуюся щель между плакучими ивами. Жужжат комары. Я сгоняю одного, другого. Ивы серебрятся, качают гирляндами плакучих ветвей. Протягиваю руку — касаюсь холодных шелковистых листочков. Улыбаюсь Ламонту и понимаю, что он больше не гребёт. Лодка плывёт сама — против течения.
— Но как мы движемся? — выдыхаю я и пришлёпываю севшего на скулу комара.
Вокруг Ламонта насекомых в разы больше.
— Волшебство, — улыбается он. — Если двое предназначены друг другу, воды реки Любви сами…
— На дне рельсы, — прагматично сообщает Ариан. — Цепляешься пазами на лодке, автоматика делает остальное.
Как на него Ламонт смотрит — словами не передать. А мне немного обидно за разоблачение романтического фокуса.
— Это очень здорово, — как можно более ласково уверяю Ламонта и сгоняю стайку комаров с колен. — Спасибо, что привёз в это очаровательное место.
— Мы только начинаем путешествие, — томно прельщает Ламонт.
Звенящую от писка тишину нарушает мой нервный шлепок по плечу — минус один комар. Улыбаюсь, чтобы не портить красивый момент. Лодка несёт нас по речушке, а голубые плакучие ивы обрамляют этот путь мерцающими склонёнными ветвями.
К жужжанию комаров примешивается нежная мелодия. Сладко напевает где-то вдали. Ламонт берёт меня за руку, и отмахиваться от комаров теперь сложнее. Прекрасный торс Ламонта искусан мерзкими кровопийцами, и места укусов даже без расчёсывания вздуваются. На них смотреть страшно — у самой всё чесаться начинает. Поэтому смотрю в глаза Ламонта.
Мы плывём. Лабиринт любви — уверена, это он — не кончается. С увитых глициниями арок свисают подвязанные на ленточки кости.
— Это девушки оставляют, — поясняет Ламонт. — Верят, что кость, подвешенная на арку Пути, приманивает суженного.
На одном участке берег огорожен забором из погрызенных жердей.
— Считается, что пара, укусившая это ограждение, будет весь брак жить счастливо. — Ламонт продолжает гладить мою руку. Сгоняю с его щеки комара. — Здесь есть отпечатки зубов моих родителей. Когда-нибудь будут и мои.
Кошусь на искусанные в щепки жерди. Что-то не хочу я эту деревяшку кусать. Да и лодка довольно быстро мимо плывёт, есть риск повиснуть на заборе, а потом рухнуть в воду. Но прежде, чем успеваю прояснить, делают ли здесь технические остановки, мы выплываем на открытое пространство.
