Их было шестеро: четыре парня и две девушки. Они жили в огромном барском доме на окраине Харькова. Молодым людям и двадцати не было, все они сражались на Южном фронте в рядах Красной армии, но Деникин был разбит, и они готовились построить счастливую жизнь, погибнуть за нее, любить и постигать небывалое. Девушки ухаживали за больными и ранеными в госпитале, Яков Сажин вел политзанятия с красноармейцами, Владислав Крохмаль чертил устройство разрывных снарядов, Дмитрий Зальм днями напролет занимался вольтижировкой, а Барсика назначили начальником Особого отдела Реввоенсовета.
Город осторожно оживал, блестел свежевставленными окнами, дразнил ветер кричащим кумачом.
Собираясь в зале, коммунары читали стихи: Блока, Боброва, Бенедикта Лившица, чаще наизусть. Хорошо звенели строки в опустевшем пространстве: даже штор на окнах не осталось. Под окном стоял на полу чумазый самовар. Стихи были крепче армейской заварки.
Как-то Сажин надолго застрял в городе, вернулся ночью, перебудил всех. Казалось, на радостях человек ума лишился:
– Ребята! Товарищи! Что я узнал, вы упадете.
– Мы вообще-то и так лежали, – мрачно возразил Крохмаль.
– В лечебнице для душевнобольных здесь держат знаете кого? Велимира Хлебникова! Футуриста. Можете вообразить? Он там сидит, как в застенке.
Повскакивали с постелей, укутавшись одеялами, набились в комнате у Крохмаля. Здесь, в Харькове, прямо сейчас находится прославленный поэт, с ним можно увидеться, даже поговорить, послушать его стихи. Барсик обязан завтра же отправиться в лечебницу и по своему мандату спасти поэта. Пусть живет здесь, в усадьбе, с коммунарами. Они будут за ним ухаживать, кормить, одевать, что угодно! Мысль о том, что Хлебников не захочет жить с незнакомыми людьми, никому не приходила в голову.
Лечебница находилась за городом, и наутро Барсик с боем выбил одну из трех машин, находившихся в распоряжении Реввоенсовета. Как Хлебников оказался в клинике? Об этом думал Барсик, трясясь на переднем сиденье разбитого немецкого грузовика. Это чья-то месть? Или он действительно болен? Впрочем, врачи могли принять за болезнь тот удивительный склад ума, который виден в стихах Хлебникова. Неужто его стали лечить от таланта и индивидуальности? Безотчетно Барсик проверил, вложен ли маузер в деревянную кобуру.
Дома и деревья закрашивал густой туман. Машина въехала в ворота лечебницы. Зимний парк чернел безлюдьем, желтые стены и зарешеченные окна двухэтажного особняка сковывали чьи-то перекошенные миры и гаснущие души.
Лицо главного врача, украшенное пушистыми кайзеровскими усами, при виде Барсика в шинели, в солдатских сапогах, с маузером, почти сравнялось бледностью со свежим халатом. А уж при взгляде на мандат Особого отдела почтенный доктор и вовсе потерял голос. Да, пациент Хлебников содержится в лечебнице с августа. Он сам сюда явился, потому что боялся деникинской мобилизации. Что теперь? Он здоров, сыт, одет, с ним обращаются бережно, но не выпускают, потому что некуда выпускать. Куда он пойдет? Кто о нем позаботится? Он же просто погибнет – вон что творится вокруг. И таков порядок: пациентов отпускают в семью, к опекунам, словом, под присмотр.
– Мы берем его на поруки, профессор, – сказал Барсик твердо. – Прошу незамедлительно подготовить товарища Хлебникова к выписке и выдать документы.
Дрожащей рукой профессор попытался нажать латунную кнопку, но с первого раза не попал. Щеки его медленно порозовели. В кабинет заглянул молодой врач с египетскими глазами и длинной узкой бородкой.
– Тимофей Аполлонович, немедленно готовьте Хлебникова из двадцать шестой к выписке, – охрипшим голосом обратился доктор к вошедшему. – Пусть Василий выдаст его вещи.
Подумав, профессор прибавил:
– И, пожалуй, пусть хлеба дадут дня на три.
Барсик чувствовал, что теперь бледнеет сам. Каким окажется столичный поэт, да еще после полугода жизни в доме скорби? Как примет приглашение человека в шинели и с маузером?
Принесли документы и буханку хлеба, завернутую в газету. В справке вместо Велимира значился какой-то Виктор 1885 года рождения. Не успел Барсик задать вопрос, не случилось ли ошибки, в дальнем конце коридора показались две фигуры: огромная белая и кажущаяся призрачной вторая, синяя, согбенная. Фигуры надвигались, исполосованные бегущими тенями от оконных прутьев. Рядом с великаном-санитаром шагал высокий, но сильно ссутулившийся человек с бритой головой, русой бородкой, в синем больничном халате. Пациент глядел прямо перед собой ярко-голубыми глазами, словно видел гораздо более того, что могли разглядеть в больничном коридоре остальные: то ли незримые фигуры, то ли дали, открывающиеся сквозь стены, то ли атомы, из которых состояли Барсик и профессор.
– Товарищ Хлебников! Мы, молодые коммунары-красноармейцы, узнали, что вы находитесь… э-м-м-м… в этом месте, а в мире полно дел. Мы восхищаемся вашими стихами. Предлагаем пожить в нашей коммуне на полном красноармейском довольстве и принять участие в новой жизни вашими стихами и мыслями.
