Слово «Персия» изменило цвет воздуха и скорость судьбы. Через три дня Хлебников уехал в Баку. За день до отъезда пришел тираж его книги, куда вошли стихи из больничной наволочки. На обложке Хлебникова назвали имажинистом. Барсик был возмущен: отречься от Маяковского, от революции стиха и перейти к каким-то мариенгофам. Гость положил ладонь на тонкую книжицу и сказал: подушка превратилась в книгу, в кого превратился Маяковский? Бисерными буквами подписал экземпляр. Строчки взлетали вверх каспийскими волнами. Они обнялись и помирились.
Через день коммуна проводила Хлебникова на вокзал. Можно было подумать, что уезжающему жаль расставаться и он пытается напоследок памятливее вглядеться в лица этих юношей и девушек, чтобы увезти с собой их лица вместе с бодрым перламутром паровозного дыма, слепым бородачом-шарманщиком в приплюснутой кубанке, хохотом баб, торгующих семечками. Но в глазах Хлебникова светлело бирюзой только будущее: река, пляски чисел, Персия.
Вернувшись в особняк поздним вечером, Барсик долго сидел в гостиной, откладывая момент, когда придется войти в опустевшую комнату. Наконец он преодолел нерешительность. Постель Хлебникова была застелена по-военному, сложенная ширма стояла в углу. На тумбочке лежала подаренная Барсику книга. Вдруг краем глаза он приметил нарушение привычного порядка: между стеной и кроватью светлел какой-то предмет. Пришлось опуститься на колени, чтобы дотянуться до него. Это была скомканная наволочка из лечебницы, в которой Хлебников хранил рукописи. Незадолго до выхода книги он передал все стихи художнику и издателю Ермилову.
Вздохнув, Барсик понес мятый комок ткани на первый этаж, собираясь завтра постирать вместе со своими вещами. Тут ему показалось, что в наволочке что-то шуршит. Он вернулся в комнату и обнаружил внутри два листка бумаги, исписанные знакомым бисерным почерком:
В левом верхнем углу он увидел слово «посвящаю» и свою фамилию.
Разумеется, в рассказе Николь Григорьевны не было красочных подробностей, но, слушая историю, которая тебя захватывает, никогда не воспринимаешь ее буквально.
– Корнюша, ты ближе сидишь, можешь принести портфель Барсика?
Николь Григорьевна устала рассказывать и улыбалась из последних сил. Во все время рассказа Варвара не издала ни звука и только переводила взгляд с бабушки на меня, точно ученая ворона. История меня поразила. При этом я старался не задумываться, происходили ли описанные события на самом деле.
В каждой семье хранятся воспоминания-легенды, связывающие ныне живущих не слишком известных людей с кем-нибудь или чем-нибудь знаменитым. У одних предок граф, у других выпивал с Мусоргским, третий катался на первом «Руссо-Балте» или ночевал в Зимнем дворце. Каждая такая история была волшебным фонарем, озаряющим семью светом из иных времен – огнем благородным, славным, отмеченным высшей золотой пробой. Так можно ли строго судить тех, кто рассказывает семейные предания?
– Фекла, зайчик, пойдем на кухню. Бабушка, можно я награжу Феклу за эти грустные воспитанные глаза? – попросила Варвара.
Тут, прихрамывая, вернулся Корнелий Генрихович. Он бережно нес на вытянутых руках – так носят за гробом награды покойного – потрескавшийся кожаный портфель в обрывках хлястиков, с одинокой старинной застежкой и без ручки. Корнелий Генрихович водрузил портфель на диванную подушку и осторожно расстегнул. Вытянул изнутри прозрачную папку, в которой лежали несколько листков осенней от давности бумаги.
Эту папку он все с той же безмолвной улыбкой протянул Николь Григорьевне.
– Нет, за столом не стоит, Корнюша. Неровен час, что-нибудь опрокинется.
Мы вышли из-за стола. Я подумал, что в папке чертежи или расчеты Барсиковых изобретений, например первой в мире стереоскопической кинокамеры. Но когда папка перешла ко мне, я увидел вздымающиеся волнами строчки, составленные бисерными буквами:
Как описать происшедшее со мной? Это похоже на то, как если бы кто-то только что прочел вслух о медном шлеме Гектора, а потом его вдруг вынесли в хозяйственной сумке из соседней комнаты. Конечно, перья немного примялись, говорят, но вы же понимаете: три тысячи лет – не шутка. Мгновенность осознания, что рассказанная история настоящая, ощутимая, вещественная, как эти листочки, поразила меня, точно раскаленный чертеж молнии. Варя, улыбающиеся старики, зеркало в оперении открыток – все это теперь казалось частью большой истории, которая началась задолго до нас и с нами не закончится.
