Хлебников кашлянул, хотел что-то сказать, но только кивнул. Голубые глаза его ничего не выражали, потому что целиком состояли из внимания. Вещей у поэта не было. Только легкий узелок, который он прижимал к груди. При ближайшем рассмотрении узелок оказался грязной наволочкой с чернильным штампом: «санитарно-лечебное учреждение № 4». Барсик вопросительно взглянул на главного врача, но тот только рукой махнул.
На единственное место рядом с водителем Барсик усадил Хлебникова, у которого не было даже пальто, а сам прыгнул в кузов, где лежало с десяток мешков из-под картошки и репы. Грузовик фыркнул, дернулся, и желтые стены, обрастая черными плетями веток, отъехали назад. Сквозь заляпанное грязью стекло Барсик видел затылок Хлебникова, подпрыгивающего на ухабах. Самого же Барсика трясло от разбитой дороги, от ледяного январского ветра и небывалого восторга: его миссия удалась!
Их уже ждали. На круглом обеденном столе, вместо скатерти застеленном простыней, пылал медью самовар, чинно окруженный пятью железными кружками и тремя фарфоровыми чашками. На подносе фигурно выложили хлеб, сало и даже немецкий шоколад. Гостя встречала вся коммуна. Тот смущенно улыбался глазами, отвечал невнятно, но радостно.
За столом наперебой рассказывали о себе, о новом театре, для которого Хлебников мог бы дать пьесу, о нападках Пролеткульта на Комфут. Расхрабрившись, спрашивали про Маяковского, Боброва, Луначарского. В бороде поэта путались ответы. Его просили почитать стихи. Хлебников обещал:
– Напишу Городецкому и Мариенгофу, пригласим всех в Харьков. Харьков будет столицей Красной поэзии. Встретим братьев ямбом конницы.
Разговаривали весело и сумбурно. Наконец встали из-за стола. Лида Верная предложила гостю согреть воду для ванны, а Зальм – приборы для бритья. Русые клочья падали на газету, скрывая заголовки и объявления, на подбородке курчавилась новая снежная борода из пены – и вдруг явился совсем молодой человек с нежным лицом, смущенно улыбающийся.
После ванны, сияя распаренной чистотой, гость проведен был по дому: пусть выберет себе комнату. Селиться особо он наотрез отказался: в коммуне не живут особняком. Согласился устроиться с Барсиком, за ширмой. На незастеленную кровать Хлебников положил свой грязный узелок.
Неделю назад отряд реквизировал целиком маленькую книжную лавку на Екатеринославской улице, хозяин которой разорился и навсегда уехал с семьей в Бухарест. Красноармейцы не просто выбрали понравившиеся книги, а перевезли на подводах в усадьбу весь магазин целиком – вместе со шкафами, стеллажами и большой, во всю стену, картой походов Александра Македонского. Книги заняли три комнаты, и это были лучшие комнаты в опустевшем, разоренном доме. Большинство изданий было посвящено математике, физике, механике, философии.
Хлебников попросил дозволения осмотреться в книжных комнатах, да так и застыл у раскрытого книжного шкафа. За чтением его лицо становилось светлым и безразличным, точно число. Потоптавшись рядом, Барсик тихо ушел к себе и принялся за расчеты, изредка глядя в окно. Университетский курс математики прервала революция, а Барсик был в числе лучших студентов на кафедре. Революция оказалась сильнее, но и наука Барсика не отпустила.
Чертя в тетради цифры, он чувствовал в доме и в складе численных пространств присутствие голубоглазого ума невидимого гостя. Часа через два он услышал тихие шаги.
– Над чем изволите трудиться? – спросил выросший рядом Хлебников, трогая свой гладкий подбородок. – Я тоже составлял оптические формулы.
Так начались их ежевечерние разговоры, тянувшиеся до рассвета. Иногда они походили на разговор инопланетян, иногда на разговор людей будущего. Они говорили о железной дороге из Москвы в Токио, о законах времени, о том, что в природе действует двоичная система, а не десятичная, о поэзии и синематографе. Казалось, морозно-розовый рассвет за окнами происходит из-за их разговоров.
Распался театр, вместо него появились два новых, к Барсику из Киева приехала Вера, Хлебникова пригласили в газету писать о революционной поэзии, у Горяновских ворот поймали четырех шпионов-белогвардейцев и расстреляли на месте, Лиду Верную вызвали в Одессу, а коммуна выросла до восьми человек. Жизнь стремительно менялась, но ночные разговоры были вне времени. А потом в один прекрасный день пришли весна и телеграмма из Баку. Нельзя сказать, что все потеряли покой: не было никакого покоя. Но стало ясно – случилось нечто неизмеримо важное, непоправимое. Телеграмма была от старого товарища-футуриста: «Приезжай Баку возглавь культуру Волжско-Каспийской флотилии Революция Персии».
