Тогда я не узнал «мамину теорию», хотя легко можно было догадаться. Мы еле доплелись до избушки. Варвару шатало из стороны в сторону. Когда мы легли на чердаке, по деревянной лестнице к нам прискакал бодрый Герберт. У меня уже час как болела голова, и я жалел, что не остался дома.
Тут Варя прижалась ко мне и заплетающимся языком сказала, что любит меня. Она шептала это на ухо и, хотя была пьяна, все равно стеснялась. Я обнял ее, но ничего не смог сказать в ответ. Через минуту она заплакала.
Почему я не сказал тогда, что тоже ее люблю? Может, потому что она была пьяна и мне показалось, что для таких признаний стоило выбрать другой момент? Нет, не так уж она была и пьяна. Устала, обессилена и расстроена, вряд ли она сказала сейчас о любви, чтобы потом иметь возможность откреститься от своих слов. Или в этом признании, сделанном в новогоднюю ночь, я почувствовал что-то вроде западни? Жалкие слова, но и они только огибают самое главное.
На пасмурном снегу круг солнечного пшена. Голуби слетаются – тучные. За несколько дней до путешествия зимний город кажется декорацией, и только желтое пшено на снегу светится, точно знак чего-то нового, нездешнего.
Вчера звонил из Италии Вадим. Он сказал, что я заслужил пару недель каникул, что он ждет нас с Варварой и что нам нужна обувь «для горных троп». Услышав про ботинки, я заволновался. Ни воспоминания о Перудже, ни зеленый рябой штампик в загранпаспорте еще не доказывали, что скоро я окажусь в Италии. Но стоило примерить в спортивном магазине новые ботинки и крепко затянуть шнурки, я почувствовал, что дорога начинается, услышал подошвами скорую мягкость лесной земли, многослойно усыпанной бурыми листьями:
Ботинки с запасным комплектом шнурков и влагоотталкивающей пропиткой прятались в картонке, а радость не унималась. В окне моей комнаты горел яркий свет: значит, Варвара уже приехала. В огонь радости точно подлили масла.
Странно звонить в дверь собственного дома, в котором так долго жил один. Словно ты уже не хозяин, а гость, словно живешь не здесь, словно ты – не совсем ты. Но еще более странно было видеть перекошенное от гнева Варварино лицо. Она стояла на пороге так близко от двери, что я не мог войти в дом.
– Если ты так дорожишь чувствами этой гадины, мне здесь не место! Нет моего согласия! – закричала Варвара с такой силой, словно до этого мы ссорились целый час.
В руке у нее белел лист бумаги, которым она трясла перед моим лицом. О какой гадине идет речь, доброжелательно спросил я, как бы изъявляя готовность вместе перебрать мою огромную коллекцию гадин. И вообще нельзя ли попасть в дом?
– Ради всего святого! Сейчас уйду. Поглядите на него. Я, как влюбленный Чарли Чаплин, круги даю – цветы, Герберт, мечты идиота! А у него тайные шашни. Дон Жуан! Витальный самец! Одной меня ему мало!
– Ну нет, одной тебя мне даже многовато. Что, собственно, случилось?
Она ткнула в меня листком бумаги, и я смог наконец войти в прихожую, закрыть дверь и поставить на пол пакет с ботинками, которыми планировал похвастаться. Варвара злобно продолжала:
– Может, мне не следовало… Но раз уж так получилось, я это терпеть не намерена.
Почерк я узнал сразу, а вот слова успел позабыть. Это было письмо моей бывшей жены, написанное еще до того, как мы поженились, много лет тому назад. Оно лежало в коробке для писем, хранившейся в глубине платяного шкафа. Поскольку тогда мы уже жили вместе, конверта не было, дату Арина не поставила. Это письмо она написала тоже зимой, к моему возвращению с Урала. Боже, как давно это было! Конечно, оно было нежным, каким еще должно быть письмо любящей и любимой женщины, которой я недавно сделал предложение?
Краски мира погасли.
– Уходи, – сказал я, не глядя на Варвару.
– Еще бы! Он выбирает другую бабу, с которой за моей спиной ведет любовную переписку. Ох и дура я горемычная! – заголосила она и побежала по квартире, хлопая дверьми и выкрикивая неразборчивые обвинения.
– Что дальше? – сказал я, обращаясь непонятно к кому. – Взломать почту? А мне теперь проверять твою сумочку?
– Ты не умеешь любить. Ты мне не нужен, – Варя стояла рядом и жалобно смотрела на меня.
– Уходи.
Она вылетела из квартиры, не замотав платок, не застегнув пуговиц, похожая на черную всклокоченную птицу. Рыдания наполнили лестничные марши, их звук я слышал много дней, слышу порой и теперь.
Не раздеваясь, я сел на стул. Все было кончено. Если бы кому-нибудь пришло в голову устроить всемирный турнир по безобразным расставаниям, мы бы уверенно заняли призовое место. Но могло ли случиться иначе?
Любовь дурно влияет на нас. Меня обрекает на робость и занудство, Варвару – на ревность и подозрительность. Ее раздражает зависимость от меня, хотя я в этой зависимости, кажется, неповинен. Порознь мы лучше, чем вместе.
