Перед самой вершиной горы тропа размахрилась, сплелась с травами и исчезла. Переводя дух, я огляделся. Макушка горы была совершенно круглой, и на самом темени рос дуб, раскинувший в объятьях лес узловатых рук. Ниже топорщился виноградник – тот самый, который видно и снизу, из Эмпатико. Со всех сторон поднимался и дышал солнечный воздух.
Какую непривычную радость испытываешь на вершине горы, пусть даже совсем небольшой! Словно волна, гора катит тебя, лишая твердости в ногах, избавляя от тяжести, то есть от притяжения. Чувствуешь, словно только что приземлился то ли вот-вот снова улетишь. Мир вокруг не то чтобы кружится, но точно не стоит на месте: ходят ходуном пласты воздуха, колышется прозрачность, дышат соседние горы.
Самый Красивый Холм теперь оказался совсем рядом, можно было разглядеть отдельные черепицы на кровле дома и васильково-синие закрытые ставни. Похоже, в доме никого не было, по крайней мере сейчас. Глядя на холм, я остро почувствовал какую-то счастливую тоску по этой доле: по жизни в домике с васильковыми ставнями на вершине холма. А внизу, на севере, под горой, на земле другого соседа, Энцо Безоцци, увидел я лоскут зеленого луга с двумя оливами, прекрасный, точно рыцарский герб или лютневая чакона. Вокруг покачивались горы, летели горящие солнцем слоистые облачка, и все было совершенно в окружающем мире. За исключением поместья Эмпатико.
Даже с высоты Виноградной горы все благоприобретения Эмпатико оскорбляли взор своей искусственностью и скоропалительностью, чуждой духу здешних мест. Топ Эквилибр сверху напоминал лапы каменного паука, от разрытого тракторами поля хотелось отвернуться, коттеджи даже издали казались времянками. Переводя взгляд с холмов Джузеппе на земли Энцо, я мысленно вычитал из пейзажа и разноцветные качели, и розовые столбы гамака, и оранжевые жилеты рабочих – все это было здесь неуместно.
Я вернулся на самую вершину и сел под дубом. В тени дуба белели два цветка, похожих на цветы земляники. Цветы в январе! Совсем близко проносились горящие шерстинки облаков.
После обеда Крэм вызвал меня в контору. Вид у него был хитрый и молодцеватый. Кажется, мысль об отъезде Лиды с дочерью его ничуть не расстраивала, он радовался, что завтра приедут новые люди, начнутся новые разговоры, новые экскурсии, восторги и мечты.
– Что ж, Михаил, давайте договариваться насчет Варвары. Эскизы интересные, видение ее мне страшно нравится, хотя, конечно, кое-какие опасения остаются и у вас, и у меня.
Еще в Москве условились, что отстаивать Варины интересы буду я. Допустить Варвару к переговорам значило бы погубить дело. Сначала она бы приосанилась, долго перечисляла свои достоинства, цену назвать не смогла бы, но на любую предложенную смертельно обиделась. Почувствовав себя недооцененной, впала бы в ярость, рыдала, хлопала дверьми, чем отпугнула бы заказчика раз навсегда.
Вадим Маркович – мастер переговоров. Он ведет тренинги по переговорам, у него вышла книга «Тайная кухня вкусных переговоров», кроме того он улыбчив, румян, одет в ковбойские брюки и кожаный жилет. По офису гуляли солнечные лучи, в которых почти не видно было пыли – вот что значит забраться поглубже в горы.
Разумеется, мне до Вадима Марковича далеко. Он сильнее в переговорах, он мой работодатель, но делать нечего – за мной безработный гений, хрупкий социопат Варвара, если я не защищу ее интересы, их не защитит никто.
– Видите ли, – продолжал профессор, – худо-бедно все номера готовы, речь о пустяковых доделках, о паре выразительных пустяков; возможно, Варе будет приятно погостить здесь еще месяцок в полном покое и довольстве, тогда она играючи поставила бы тут баночку, там сундучок, здесь повесила бы картинку. Разумеется, вы можете жить и работать тут же, вместе с ней.
Крэм приветливо смотрел на меня.
– Вадим, возможно, вы говорите не о тех номерах, что видел я. Не о том, в котором мы живем. Возможно, вы о чем-то другом – о каких-то уникальных апартаментах, дышащих благородством, богатством, умбрийской стариной. О коллекционных комнатах, которые постояльцы станут всю жизнь вспоминать, ностальгически вздыхая. Я пока видел комнаты в мотельном стиле, обшитые виниловой вагонкой. Их придется сундучками от пола до потолка забить, чтобы скрыть бездушие и чрезмерную экономность.
Моя речь не огорчила Крэма. Казалось, он наперед знал, что я скажу. Он глядел по-прежнему лукаво, разве чуть более проницательно.
– Не вполне с вами согласен, Михаил. Вы слишком строги к моему скромному, но гостеприимному жилищу.
– Вадим Маркович, дорогой, в этом все и дело! Ваше гостеприимство выше всяких похвал. Но вы же не заставляете меня платить за каждый день этого гостеприимства половину месячного жалования. Не просите работать три с половиной месяца, чтобы пожить в номере неделю. Но если бы предложили, я бы предпочел, чтобы этот номер выглядел иначе.
