Но сладкие беседы были прерваны неожиданным появлением мамушки Игнатьевны.
— Что тебе, мамушка? — спросила Степанида удивлённо.
— Я вот с этой святой душой потолковать пришла. Знаешь ли, мать-черница, что есть такой у нас боярин, что вас больно не любит!.. — спрашивала Игнатьевна.
— Пусть простит ему Бог, по неведению люди зло творят!
— Нет, он ведает, что вы зло разносите, отрываете народ от Церкви Православной… Вы-то все отступники…
— Брани, брани! За гонение возлюбит нас Господь! — говорила Нефилла кротким голосом; но сквозь далеко ещё не усвоенную кротость в голосе её слышны были звуки, напоминавшие о вражде и ненависти. Степанида растерянно смотрела на ссорившихся старух.
— Уйди! Уходи, Степанида Кирилловна, если нежелательно тебе, чтоб я выдала эту чёрную ворону боярыне и боярину! — говорила мамушка, силою стараясь вывести из кухни боярышню, взяв её за руку.
Разъярённая черница опередила их на дороге к двери. Она стала на пороге и с сверкающими глазами из-под надвинутого на лоб платка подняла руку и послала Игнатьевне двумя перстами крестное знамение.
— Прочь, прочь! — кричала старая мамушка, открещиваясь по-своему, закрывая глаза, чтобы не видеть такого нечестия. Степанида освободилась из рук её и, обняв черницу, быстро увела её в сени. Она указала Нефилле небольшую лестницу, по которой можно было сойти на внутренний двор, где были конюшни и черница могла найти Захара. Нефилла быстро исчезла, а Степанида, заплаканная, бросилась в терем к родительнице и жаловалась ей на суровое обращение со странницей.
— Вечером расспрошу Игнатьевну, а пока помоги мне попоить деда душистой травкой, — спокойно ответила ей Ирина Полуектовна. Игнатьевна вошла, готовая к допросу, но разбор неудовольствий между нею и боярышней Степанидой был отложен до вечера.
Старый боярин Никита Петрович Стародубский, вернувшись из Москвы в свою вотчину за дряхлостию и слабостию, жил уединённо и скучал без сына. От скуки он ссорился с приказчиком, с крестьянами и вошёл в препирательство с воеводой Костромы за посадских людей, поселившихся на его земле. Возвращаясь из Костромы, заглянул он к Савёлову и застал больного в невесёлом расположении. Лариону Сергеевичу только что решилась Игнатьевна донести о посещениях Нефиллы.
Испросив позволения посетить больного, она приотворила дверь его комнаты и просунула голову; боярин прочёл на её добром лице следы тревоги и беспокойства.
— Войди! — сказал он, поправляя подушки, на которые облокачивался, сидя на своей высокой постели.
— Великого блага и здоровья тебе от Господа! — говорила, входя, Игнатьевна и, кланяясь до земли, просила боярина выслушать верную слугу его.
— Коли дело есть, говори! — сказал Ларион Сергеевич.
— Дело немалое, речь моя будет о боярышне Степаниде Кирилловне…
— Что с нею приключилось? — спросил боярин испуганно, приподымаясь с подушек.
— То, что повадила она к себе черниц и странниц, сбивают они вашу голубушку с толку: научили креститься двумя перстами и их книги читать. Началось то ещё на Унже, а вчера и сюда пробралась чёрная, мать Нефилла! Слышала, что подговаривала она нашу голубку вступить в скит, посетить их сборище! Рассуди, боярин, как нам сберечь её.
Вся в слезах мамушка ждала ответа боярина, который выслушал всё молча и задумчиво и ответил спокойно:
— Не плачь, беды большой нет! И если то было невдомёк Ирине Полуектовне, так мы здесь сбережём боярышню. Вели запереть у лестницы теремные двери, а на лестнице посадить сторожа…
— Не годится Захар… — робко прервала речь боярина Игнатьевна.
— Найдём понадёжней, — возразил боярин, — сказочника моего посади, он будет и сказки сказывать! Поговорим с родительницей и с соседом посоветуемся: всё по молодости, думаю. Отдадим замуж, поумнеет. Ступай, ты не в ответе, только не болтай о том.
— Спасибо за милостивое слово, спаси нас Господь, отведи беду! — кланяясь, проговорила Игнатьевна и скользнула в дверь, чтобы незаметно вернуться в терем. Едва успел обдумать, что слышал, Ларион Сергеевич, как доложили о приезде Стародубского.
— Получше ли тебе, боярин? — спрашивал, входя за слугою, Никита Петрович.
— Сил нету прежних! — жаловался Савёлов.
— Приободрись, переломи недуг, вот я не балую себя, дома не сижу, хотя и одряхлел по воле Господа, и ты бодрись!
— Не в охоту мне! — проговорил боярин Савёлов, и в болезни сохранивший кроткий взгляд и спокойную речь. — А где же ты побывал, Никита Петрович? — спросил он.
— В Костроме. Вызывал меня воевода.
— Что нового там?
— Всё то ж! Недостаёт, вишь, войска и денег на ратных людей. И ещё бы наложил деньгу воевода, да не на кого, посад без людей остался! Семейные разбрелись по вотчинам, одинокие уходят к раскольникам, а раскольники уходят на Дон и в Сибирь, скиты устраивают в пустынях.
— Спугнули их напрасно, они на местах бы молились, дома! — проговорил грустно Савёлов.
— Да ты одурел, что ли, боярин? — крикнул Никита Петрович. — Ведь они на месте наших попов не хотят!
— По глупости, по слепоте, — возражал Савёлов, — одумались бы сами и поняли, что Господь один и все люди братья!
