На Ветлугу, на пристань, высылали боярину колымагу, высылали и коня, и боярин Алексей ехал на коне со своим конюхом. Хорошо было смотреть, как въезжал он в ворота усадьбы. Собравшиеся слуги кланялись чуть не до земли, и он отдавал им поклоны весело и лицом был радостен. Он кивал им головой и узнавал каждого, кто ему кланялся; весело взглядывал он на крыльцо, где стоял отец его и приходский батюшка. Только спрыгнул он с коня, его встретили с пением. Преклонясь, приложился Алексей ко кресту и отдал поклон всему причту; наконец чуть не земно поклонился он отцу, и отец было протянул к нему радостно так руки, да тут же они у него и опустились. Обнимал он уж сына не крепко, поцелуи его принимал осторожно, словно ушибленный; увидал он сперва, что у сына рука перевязана, и смутился слегка. Увидел он вслед за тем, что на сыне была иностранная, польского покроя одежда; дальше видит он, что борода коротка, словно была выбрита и не выросла, а волосы низко подстрижены. Не узнал старый боярин прежнего сына в этом образе, и руки у него опустились, по лицу у него разлилось движенье трепетное. Вместо радости гнев закипел у него в сердце.
Смекнул Алексей, что есть тут что-нибудь неладное, смекнул это и приходский батюшка и на время всех выручил. Тотчас же предложил батюшка отслужить молебен заздравный, и служили его долго. Когда кончился молебен, был уже и обед готов. Стол был тяжело уставлен яствами, пирогами и сахарами, блестели на нём блюда серебряные, а чаши и кубки блистали золотом. Светло освещало комнату солнце, обливая светом весь стол и бояр; но бояре смотрели сумрачно и за стол не садились. Алексей начал догадываться.
— Прошу я прощенья, батюшка, — вдруг сказал он отцу. — Не успел я кафтан снять с дороги. Сейчас я сниму его.
Он вышел, не мешкая, и вернулся к обеду уже в старом рейтарском платье. Боярин-отец просветлел и взглянул на него приветнее.
— Вишь, — сказал он, — кафтан чужой снять недолго, а волос своих скоро не вырастишь! — закончил Никита Петрович.
— Вырастет и волос, коль голова цела осталась! — ответил Алексей смеясь. — Обрезал я волосы в угоду царю и царице затем, что в царском дворце бояре теперь стригут волосы и одежду носят польскую.
— Слыхал! — словно прорычал старик боярин Стародубский.
— А у себя будем носить платье русское, у себя мы вольны носить, что нам нравится, а волосы вырастут; я рад, что домой жив вернулся, хотя чуть без руки калекой не остался, — проговорил Алексей, поглядывая на отца.
Отец глядел на него участливо; все сидевшие за столом вдруг перекрестились, благодаря Бога за спасение Алексея; его просили потом рассказать о своём походе и где он был ранен; затем пошли вокруг стола заздравные кубки, и первые тучи семейные проплыли мимо.
Но ожидания Ирины Полуектовны не сбылись: сердце Никиты Петровича не смягчилось, он сердился и огорчался, думая, что если не теперь, то по смерти его сын наденет чужеземный кафтан и сбреет бороду. Мы кратко представили тут читателю семейную сцену тех времён, а проявлялись они и в других семьях не так мимолётно: с борьбой и суровыми преследованиями; гнев Никиты Петровича выразился тем, что просил он сына уехать на время, посетить окрестные монастыри, а тем временем отросла бы у него борода и волосы, а в таком виде нелюбо было отцу глядеть на него.
Алексей уехал охотно; и, вернувшись снова к отцу, недели через две, он не засиживался в своей вотчине; замечал он, что старик отец много переменился, почти всегда был раздражён и суров ко всем; постоянно следил за слугами, не перешёл ли кто в раскол, посещают ли церковь; бранил он народ, бранил и воевод; не нравилось ему ничто, ни внизу, ни наверху.
«Время его проходит», — думал про себя Алексей, слушая его раздражённые речи.
— Раскол и около нас завёлся, — говорил отец мрачно, — узнал я, что и в боярские семьи проникает; плох наш сосед, боярин Савёлов, семью в руках не сдержит, — помочь ему надо!
— Что ж у них сталось? — спрашивал Алексей, припоминая давно забытое имя Савёловых.
— Помнишь, была у боярина в опеке племянница с дочками! Ну, жила у него, за внуками ухаживала, боярыня смирная, честная, да тоже из рода Савёловых; у всех у них головы с трещиной! Ты, чай, знаешь про то? — спрашивал отец.
— Не знаю, батюшка, прежде не слыхивал, — ответил Алексей, смеясь про себя раздражению старика отца.
— И ныне ничего не слыхал? От прислуги или от конюхов? — спросил Никита Петрович значительно.
— Нет, ничего, ведь я не расспрашивал, — ответил сын.
— Думал я, сами набьются с рассказами, потому везде уж о том болтают, — проговорил старый боярин.
— Да о чём? Может, и слышал, — спокойно сказал Алексей.
— Про то, что молодые боярышни, что ни день, в санях катаются и девушки сенные с боярышнями разъезжают с песнями, — так что слышно их по всей окрестности; да вместе с девушками поёт песни и молодая боярышня меньшая.
— Гм, каждый день? — проговорил Алексей. — Чудно, право, не встречались мне они!
