Короткий и весёлый напев, тонкие голоски в припеве «ай, люли, люли!» вызвали невольную улыбку даже на лице невесело настроенного боярина Алексея.
«Как тешатся ребячливые», — подумал он; а конь, взволнованный звуками песен, не стоял на месте, перебирая ногами. Не догнать ли их вскачь? Разглядеть их поближе? Да не вышло бы переполоху, — напугаются! И, снисходительно улыбаясь чужой безвредной потехе, боярин повернул обратно к дому и пустил коня в галоп. Алексей нёсся весело, будто заражённый чужим весельем. С этого времени он не раз подкарауливал сани Савёловых; иногда он заранее выезжал на лёд на Ветлуге, чтобы встретить боярышень на обратном пути их. Но, завидев его, кучер пускал лошадей вскачь, сани пролетали мимо стрелой, пение затихало, а боярышни отвёртывались в сторону. Случалось зато, что в сумерках Савёловы проезжали, не заметив его, и звонкие песни лились свободно. Успел боярин заметить и стройные фигуры женские в боярских шапочках, и белые, нежные лица, просвечивавшие сквозь покрывала; а в ушах его раздавался уже знакомый голос, молодой и мягкий, звучавший то грустно, то полный веселья. Голос этот слышался ему и дома долго после того, как вернётся он, бывало, затемно к себе после прогулки и одиноко сидит длинным зимним вечером в просторном своём покое. От скуки возьмёт он иногда из шкафов, висевших у него в простенках, какую-нибудь книгу, привезённую из похода или из Москвы, и начнёт читать.
Читал он, как человек того времени, когда все читали медленно, но внимательно, стараясь понять и запомнить то, что прочёл; читал он, как человек, веривший в книжную мудрость и ценивший её. А над ухом его вдруг взовьётся песня, послышится чей-то нежный голос, и боярин сам не знает: слышится ли ему песня, что пели в хате Пушкаря, когда он лежал там больной, или слышится ему голос боярышни Савёловой? Одна песня вызывала в памяти его и другие, слышанные когда-то.
— Приказал звать тебя к себе батюшка, Никита Петрович, — доложил ему однажды, прерывая его раздумье, старый служитель их Дорофей, дряхлый и едва передвигавший ноги. Дорофея держали в боярском доме за его старую службу; к тому же, почти выжив из ума и подверженный припадкам старческой болтливости и ребяческой откровенности, он заменял и шута в доме боярина Стародубского.
— Не знаешь ли, что там отцу вздумалось? — спросил Алексей.
— Не знаю толком; а вечер длинен, чай, задумал с тобой его скоротать; а может быть, что и поворчать ему не на кого, — спокойно отвечал Дорофей.
— Так на тебя бы можно было поворчать, — смеясь, сказал молодой боярин.
— Над молодым да умным не в пример утешней властвовать! — живо возразил Дорофей. — А коли тебе тяжко покажется, ты про себя молитву читай, скажи только: «Помяни, Господи, царя Давида и всю кротость его!»
— Спасибо за наставление! — смеясь, говорил боярин.
— Спасибо-то мало весит; вот ежели бы к спасибу ещё что-нибудь прикинуть!.. — заискивающим голосом говорил старик.
— Хочешь, польский кунтуш на тебя прикину, что с похода на мне был?
— Ну тогда уж боярину-отцу новую палку выделать придётся, а старую он о нас обоих сломает! — проговорил Дорофей, весь сжимаясь, будто от страха пред боярской палкой.
— Ну, может быть, до этого и не доживём, — утешал Алексей, вынимая мелкую монету из своего кожаного кошеля и бросая её Дорофею на привес к своему «спасибо». И, накинув летник поверх домашнего кафтана и расправив бороду, он пошёл через сени на половину отца.
На вопрос Алексея: «Ты для какого дела позвал меня, батюшка?» — старый боярин ответил не задумываясь:
— Хотел известить тебя, что завтра нам время свободное выходит: поедем к боярину Савёлову, потолкуем о невесте.
Ошеломлённый, остановился было боярин Алексей, но взять его врасплох мудрено было; он скоро оправился. Молча подошёл он в передний угол к дубовому столу, за которым сидел отец его на стуле с высоким перемётом, и сел против него на невысокой скамье, обитой золотистым сафьяном. С серьёзной думой в открытых очах глянул он на старого боярина. Глядел он на его седые волосы и сгорбленный стан, словно думая: недолго отцу осталось свой век доживать, а мой век молодой загубить хочет!
