Все сорок четыре зарядных кристалла, которые удалось принести с Китежа, были разбиты.
Вдребезги.
Опустевшие восьмигранные гнёзда батарейного отсека походили на разорённые пчелиные соты. Рядом тускло сиял на солнце уцелевший рычаг взрывателя – бронзовый, полированный. Совершенно ни для чего больше не нужный.
«Ох, беда, соловушка, горе, соловушка, – в голове раз за разом вертелась строчка из песни. – Ох, беда, соловушка…»
Сзади раздался какой-то странный звук.
Кат обернулся.
Ирма лежала по-прежнему неподвижно, только часто вздымалась и опадала грудь. Петер, стоявший подле неё на коленях, прижал кулак ко рту – опять послышался тот же звук, не то всхлип, не то стон. Ирма тоже застонала, словно в ответ.
Петер поднялся на ноги и, покачиваясь, побрёл к яме. Остановился. Нагнулся, вырвал клок травы с дёрном. По-детски, из-за головы замахнувшись, кинул его в смоляную глубину. Потом вдруг бросился вперёд и, издавая перехваченным горлом отрывистые высокие возгласы, принялся с силой топтать край ямы. Вниз полетели глинистые комья, потревоженная жижа зачавкала. Петер поскользнулся и едва не упал.
Кат подбежал к нему, схватил за плечи. Оттащил.
– Тихо, – сказал он. – Тихо. Тихо…
Ирма всё так же тяжело дышала и не двигалась с места.
Петер сел рядом. Нашарил её ладонь, крепко сжал. И замер – сгорбившись, глядя в землю, точно там, в пыли было написано что-то важное.
Кат стоял над ним, чувствуя, как стягивает кожу от сырой магии. Оазис был совсем близко. Казалось невозможным вот так потерять всё разом в двух шагах от цели. Он и Ада – им никогда особо не везло, однако болезнь и опасности сделались для них привычными, к этим тяготам они сумели приноровиться. И ещё, оказывается, была надежда. Жила в глубине сердца, обещая всегда что-то неясное: не выздоровление, конечно, но, по крайней мере, долгие годы ремиссии, покоя. Годы счастья – пускай зыбкого и нелёгкого.
Теперь надежды не осталось. И скоро не останется вообще ничего.
Как у этих двоих.
Петер вытер глаза рукавом и принялся стаскивать с себя куртку.
– Темнеет, – выдавил он сипло. – Холодно… Ей холодно.
Вокруг действительно сгущались сумерки. Кат не заметил, когда село солнце.
Он завернул Ирму в свой плащ из ткани-самогрейки и отнёс девочку подальше от клокочущей ямы. Развёл костёр – за сухостоем пришлось идти с полверсты, на пути могли попасться новые ловушки, но Кату было плевать. Ему было плевать на всё.
Когда огонь разгорелся, Петер сел у костра и наконец-то смог напоить Ирму. Потом пристроил её голову к себе на колени и принялся расчёсывать гребешком спутавшиеся, посеревшие от пыли волосы. Она смотрела на него, закутанная в плащ. Вздрагивала, если стреляло полено, жмурилась, когда в синюю темноту летели искры. Дышала трудно, глубоко – хоть и чуть спокойнее, чем раньше.
Кат лёг по другую сторону костра, чуть поодаль, чтобы не нагоняло дурноту излучение, волнами расходившееся от Ирмы. Ему и так было паршиво. Виски ломило, перед глазами опять беспрестанно расцветали круги. Спина превратилась в средоточие всех видов боли.
«Надо вернуться в Китеж, – с усилием думал он. – Искать кристаллы. Кила ушёл… Будигост пропал… Пойду на склады. Там, небось, мародёры. Придётся драться. Ну, значит, буду драться. Пистолет же есть… Но кто будет чинить бомбу? Да что там чинить – делать новую. Эту ведь нам в город не утащить».
Он вспомнил про духомер – наверное, впервые за день. Закатал рукав, глянул. Камень светился еле-еле.
«У пацана попрошу пневмы, – мысли обрывались, как паутинки, одна за другой. – Авось даст маленько, когда поспит чуток. Ему бы поспать. И мне бы поспать».
Ирма вдруг кашлянула. Облизнула губы.
– Петер, – позвала она.
Петер тут же весь подался вперёд, склонился к ней, чтобы не пропустить ни звука. Рука, державшая гребень, застыла и мелко подрагивала. Ирма снова кашлянула и, стараясь улыбнуться, проговорила несколько слов.
Петер растерянно моргнул и о чём-то коротко спросил – так просят повторить, если не расслышали в первый раз. Но Ирма, не ответив, взглянула на Ката.
– Спасибо, – сказала она ему по-божески. Лицо дважды передёрнулось тиком. – Спасибо тебе большое... Надо спать. Давайте спать? Да?
«Да. Спать». Кат кивнул.
Ирма уткнулась головой в грудь Петера и, похоже, вправду уснула. Петер всё смотрел на неё, будто ждал ещё каких-то слов.
Кат с трудом перевалился на другой бок, спиной к костру. Вдали, над оазисом, клубилась полоса туч, хорошо различимая даже ночью. Чуть ближе стояла мёртвая роща. В зените светили три луны. Одна, круглая, полная, источала самодовольное голубое сияние, другая, ущербная, наливалась красным соком, как от затаённой злобы. Узкий месяц глядел на истерзанную землю робко и печально. Его света всё равно не хватило бы, чтобы соперничать с двумя сёстрами.
Кат ещё услышал, засыпая, как Петер поёт Ирме колыбельную – тихо-тихо, с закрытым ртом, без слов.
Потом всё исчезло.
