Воля дороже свободы полностью

«Не каждый способен бороться с преступлениями. Но каждый может отказаться в них участвовать», – голос Петера прозвучал в памяти гораздо отчётливей. Кат скрипнул зубами. «А если кто способен бороться, но не имеет права? – подумал он. – Если борьба – бредовая затея, и наверняка ничего не получится, да ещё погибнут те, кто вообще ни при чём? Вон Фьол поймал Основателя в ящик – много от этого хорошего вышло? И сам подох, и тех двоих уродцев погубил, а потом ещё целое кротовое стадо друг дружку в Разрыв спровадило. Чем я лучше Фьола? С чего я вообще взял, что лучше? Может, наоборот – хуже».

На кухне снова заговорили, перебивая друг друга, Энден и Фрида. Говорили на вельтском, но постоянно звучавшее «фик дих» было понятно и без всякого перевода. «К херам всё, – подумал Кат ожесточённо. – Мальчишке отказать. Отказать. Профессор соберёт бомбу, я её скину в Разрыв и вернусь в Китеж. А там меня доконает болезнь. Что толку себя обманывать? Столько лет ремиссии, должно же когда-то было наступить ухудшение. Вот и пришла пора. Видно, когда я у Основателя духа хлебнул – процесс-то и запустился… И не остановится уже. Перееду к Аде, будем наконец вдвоём жить. Правда, недолго, потому что кормить нас будет некому. Маркел стар, обитель стоит пустая, все разбежались. На Будигоста надежды нет, на Килу – тем более. С чего им заботиться о мироходце, который в Разрыв больше ни ногой? Так и сдохну».

Петер смотрел на него, не отрываясь.

«Сдохну, – думал Кат. – Сдохну… Сука, а как же плохо-то будет подыхать. Как же будет херово подыхать, когда я вспомню глаза этого сопляка».

Он поднял ставшую вдруг неимоверно тяжёлой руку и, сдвинув манжету плаща, поглядел на духомер. Камень сиял холодно и ясно. В зеркале светился его двойник – самоцвет на запястье огромного длинноволосого мужчины. А рядом отражался мальчик, который всё смотрел на мужчину и ждал. И его лицо тоже будто бы светилось в зазеркальном пространстве.

«Волен век повеки… – подумал Кат. – Я на воле. Я ещё здоров, ещё могу удерживать в себе пневму, могу ходить в Разрыв. Я, прах тебя возьми, всё ещё волен. Над собой волен. Слышишь, ты, падла?»

Ответом была тишина. Злобная хворь, что поселилась в его голове, молчала. Молчал и Петер, застывший в полутьме, как маленький призрак. Молчал весь старинный обветшалый дом: ни звука не доносилось из соседних квартир, не гудели трубы, не потрескивали под чужими ногами половицы. Молчали даже Энден с Фридой – их ссора на кухне вдруг затихла, разрешившись не то перемирием, не то отчуждением.

Молчание – лучший ответ для того, кто не хочет знать ответов.

И для того, кто уже сам всё знает.

– Пора Килу повидать, – сказал Кат.

Помнится, в спокойные времена многие думали: придёт конец света – правительства разбегутся, настанет пора анархии, и всюду воцарится блаженное беззаконие. Ага, как же. Поменьше фантазий, мои маленькие ценители свободы. Князья и канцлеры будут держаться за власть до последнего. Всегда, при любых обстоятельствах. Даже когда рухнут города, опустеют от голода деревни, и люди станут жечь деньги, чтобы согреться; даже тогда в каждом обнищавшем государстве останется правительство.

И полиция. Чем тяжелее доля рабов, тем прочнее их цепи. Уверен: если на Земле уцелеют всего трое людей, то первый из них объявит себя вождём, второго назначит полицейским, а третий будет всю жизнь на них работать.

Или примется воровать – просто чтобы не протянуть ноги. Я его отлично понимаю, между прочим. В полицейском государстве сложно не стать преступником.

Лучший Атлас Вселенной

Горлышко бутылки, звякнув, поцеловало стопку. Взвились пузырьки, забулькала влага. Общий говор затих: когда наливал Кила, полагалось молчать.

– Пей, Дёма. Уважь старика.

Кат, отставив по обычаю локоть, поднёс стопку ко рту и выпил. Водку Кила делал сам, не доверял никому. На меду, на пряных травах, перцовую, ягодную, ореховую, простую – любую. Получалось это у него замечательно, ни в одном кабаке, пусть и в самом дорогом, таких напитков не подавали. И абы кого Кила своей водкой не потчевал.

Но и Кат был не абы кто.