Воля народа [litres] полностью

– Начиная с определённого возраста тебя уже не воспринимают всерьёз. Вам ли этого не знать?

Настроение, которое установилось между ними, было теперь настолько интимно, что Вайлеман решился на последний заход.

– Всё-таки вы не хотите мне сказать, кто вам дал задание разыграть передо мной старика в сенильной трясучке?

– И-аа! И-аа!

– Я понял, – смирился Вайлеман. – Если вы не хотите об этом говорить…

– Говорить я бы, может, и хотел, но не осмелюсь себе это позволить. Высказывание не новое, но не устаревшее.

– Тогда я спрошу у вас о другом. Сейчас вы одеты в весьма элегантный костюм…

– Приходится стараться.

– …и Дом Вечерней зари тоже дорогое заведение. Могу я узнать, чем вы всё это финансируете?

– Долей от прибыли, – сказал Лаукман.

– Вы уже много лет не публиковали ни одной книги.

Лаукман кивнул:

– Тут вы правы, но что есть доля от прибыли? Участие в успехе. А успеха у меня никто не может оспорить.

– Политический успех?

– Это была своего рода консультационная деятельность.

– Потому что кто-то воспользовался схемой вашей книги, чтобы воплотить её в жизнь?

– И-аа!

– Почему вы тогда так резко перестали писать?

– Это далось мне без труда, – сказал Лаукман. – Я всегда писал лишь потому, что не умел ничего другого. Идиотические истории для идиотических читателей. Я никогда не принадлежал к тем, кто ночами тайком работает над томом стихов или считает, что в ящике стола у него лежит великий роман. Знаете английское выражение ‘hack writer’? Означает «литературный подёнщик». ‘Hackney’, это было обозначение для лошади, которую можно было нанять, и тогда ей приходилось бежать туда, куда хотел всадник. Такая лошадь с удовольствием остаётся в стойле, если ей за это гарантируют трижды в день мешок овса.

– Или каждую среду вечером блюдо с нарезкой.

– И вы это приняли всерьёз? При том что в Вечерней заре едят по заказу. По-другому и быть не могло, при тамошних-то ценах. Если хотите, я вас как-нибудь приглашу. На вечернюю трапезу в Вечернюю зарю. – Лаукман так самодовольно рассмеялся, будто ему удалась самая блестящая игра слов всех времён.

– А что бы вы ответили, если бы я спросил, не сможете ли вы мне помочь выбраться отсюда?

– Я бы вам посоветовал остаться здесь. Хотя, после всего, что я слышу, вы не из тех, кто следует советам.

– Просто остаться здесь?

– Только до завтра. К тому времени ваша ситуация изменится. До меня дошли кое-какие слухи.

– Что?

Лаукман не ответил. Он поднялся, опершись на свою трость – ну, хотя бы трудности при вставании он тогда в Вечерней заре не разыграл перед Вайлеманом, – и от усилия ему пришлось вытереть пот со лба. Он снова тщательно сложил свой платок и затем сказал:

– Мне уже пора вернуться на своё место. В конце собрания всегда подают шампанское, а такое тебе не каждый день предложат даже в этом дорогом доме престарелых. Для меня было большим удовольствием побеседовать с таким разумным человеком.

Вайлеман был бы рад задержать его ещё немного и вытрясти из него какой-никакой ответ, но пожилой джентльмен выглядел слишком хрупким для этого. Он сделал последнюю попытку воззвать к нему:

– Скажите мне хотя бы, какие слухи до вас дошли. Я вас умоляю!

– И-аа! – сказал Лаукман.

Если в зале уже наливают шампанское, то есть если голосования уже завершились и прозвучал национальный гимн, от первой до последней строфы, «в грозовую ночь и на рассвете», то Маркус может, наконец, освободиться, и тогда сейчас наступит момент, которого Вайлеман ждал с таким нетерпением и которого вместе с тем страшился. «Маркус сказал», – всё время говорила Элиза, – «Маркус мне велел, Маркус, Маркус, Маркус». Это означало, что дальнейшую судьбу Вайлемана будет определять один лишь Маркус, он зависит от Маркуса, как никакой отец не хотел бы зависеть от своего сына, так окончательно и абсолютно, как будто суд лишил его дееспособности и передал Маркусу опеку над ним. Только на сей раз это был не суд, а какой-то анонимный орган, который даже и не орган, а организация, тайный союз, причём такой, в котором Маркус играл центральную роль, в этом Вайлеман теперь больше не сомневался. Может, он там был не самый главный, «зам. директора» написано на его двери, но совершенно точно он был одним из тех, кто принимает решения, большой палец вверх, большой палец вниз, и теперь на арене как раз стоял его собственный отец, morituri te salutant.

Но Элиза говорила и вот что: «Ты не должен так плохо о нём думать. Он очень много для тебя сделал».

Что она имела при этом в виду?

Или это была её очередная ложь?

Чтобы ещё раз не чувствовать себя объектом допроса, Вайлеман переставил стулья, расположил свой стул на узкой стороне помещения, у той стены, где напротив двери было бы окно, если бы на такой глубине под землёй были окна. Ромул, так было написано в книге Всем боссам босс, всегда садился в ресторанах так, чтобы за спиной у него была стена, а вход был перед глазами.