Маркус действовал заодно с Элизабет Барандун, в буквальном смысле под одной крышей и под одним одеялом – нет, это Вайлеман даже представлять себе не хотел. Он видел их вдвоём, когда они не знали, что за ними наблюдают, и поэтому не притворялись, тогда ведь не просто шеф заехал за своей секретаршей, то ведь был совсем не служебный повод, нет, то встретились двое влюблённых, два хорошо сыгранных вместе человека, Маркус распахнул перед Элизой дверцу, и может быть – Вайлеману с его точки наблюдения не было видно, – может быть, усевшись, они поцеловались. Может, все их планы ковались в постели, все их разговоры на подушке, Маркус ей нашёптывал анекдоты про своего отца, а Элиза смеялась, этот особенный смех, на который Вайлеман запал ещё во время их совместной поездки к ней домой после панихиды, смех, похожий на воркованье птицы. Над ним она смеялась, всё это время. Сделала из него идиота.
Нет. Уж это сделал он сам.
Потому что, естественно, он влюбился в Элизу, это, пожалуй, можно назвать старческой эротикой, когда всё происходит в голове и ничего в штанах, и его фантазии затуманили ему мозги, так что он заглатывал всё, что она ему преподносила; скажи она ему тогда, что пачули дистиллируют из старых носков, он бы тоже поверил.
Он был глупее, чем разрешает полиция.
И сегодня, когда ей уже, должно быть, ясно было, что он теперь видит насквозь все её манипуляции, она вошла как ни в чём не бывало, ни на мгновение не дала ему почувствовать, что ей стыдно за своё поведение или что её мучает совесть, ничего подобного, она была абсолютно уверена в себе, будто самое естественное дело на свете – навешивать человеку на шею фальшивых контролёров и потом запирать его в подземелье. «Мне очень жаль, что тебе пришлось ждать», – сказала она так непринуждённо, как будто они условились о встрече, чтобы вместе выпить чаю или ещё для чего-нибудь невинного, и она, к сожалению, к сожалению, чуть-чуть опоздала. А ведь он при этом пережил смертельный страх, даже спрашивал себя, что хуже – умереть от голода или от жажды, он рисовал себе самые жуткие вещи, но ей это, кажется, даже в голову не приходило, а ведь она была в курсе всех событий, Дерендингер под парусиной Лиммат-клуба и Фишлин под своим книжным курганом, ведь ясно же было, что он предполагал стать третьим.
А она? Как будто ничего не случилось. Исключительно дружелюбна при этом, это доконало его в первую очередь, что она вела себя как лучшая секретарша, превосходные манеры. Она даже казалась слегка разочарованной, как будто она и впрямь хотела оказать ему услугу, а он оказался то ли слишком тупым, то ли слишком неблагодарным, чтобы это оценить. Такая поза – «всё было ради твоей же пользы». Слегка укоризненный тон – «а мы так для тебя старались». Она даже извинилась за маленькую ошибку, например, что её люди – или то были люди Маркуса или ещё чьи-нибудь люди – может, Гевилера и его коллеги в кожаной куртке, – что эти люди прозевали учебник по шахматам с препарированной фотографией внутри, при первом же разборе полётов им будет указано на этот промах. Она сама дала ему ключ от квартиры Дерендингера – откуда он, кстати, у неё, если она вообще никогда не знала Дерендингера? – и сама позаботилась о том, чтобы там для него ничего не нашлось. Кроме её фотографии, которую велено было разместить в его ночном столике, как кусочек сыра кладут в мышеловку. И он немедленно клюнул на это. «Мы хотели помочь тебе в тех вещах, которые ты рано или поздно всё равно бы разузнал», – сказала она, добренькая тётя доставила ребёнку радость, позволив ему самому всё открыть. Поэтому Маркус организовал ему адрес Лойхли, «да пусть поговорит с ним», решили они, точно зная, что у того не все дома и от него уже ничего не добьёшься, кроме собачьего лая и ослиного крика. Когда он потом вернулся и рассказал ей о своей неудаче, Элиза ни на миг не задумалась, а сразу сказала: «Тогда дальнейшие розыски бессмысленны, подводим черту, всё». Хотя это совсем не в её характере – так быстро сдаваться. Она даже не потрудилась подождать, когда он сам придёт к мысли всё прекратить. Вероятно, она подумала, что с его поездкой к Лойхли проблема раз и навсегда устранена, старый дурень прекратит свои розыски и просидит остаток своей жизни у себя дома в ожидании, что кто-нибудь закажет ему очередной некролог.
И он на всё это попался, тупой как шахматист, в своей заносчивости прозевавший комбинацию с жертвой фигуры, уже мнивший себя победителем, и вдруг раз – слон, раз – ладья, и вдруг открытый шах и мат. Он вёл себя как последний шахматный «ротозей», да что там, такой идиот, как он, не дотягивал даже до «ротозея».
То, что он потом всё-таки приметил небольшое расхождение в статье Википедии, посвящённой Лаукману, не было его заслугой, не было никаком сыщицким достижением. Чистая случайность навела его на мысль раздобыть все романы Лаукмана, в том числе
Только поэтому Фишлин был теперь мёртв. Неужто Элиза и к этому имела какое-то отношение? А Маркус?