Должно быть, у него было очень глупое выражение лица, потому что она рассмеялась – так же внезапно, как тогда заплакала у него на глазах, и так же внезапно опять перестала.
– Извини, – сказала она, – но ты сейчас так на меня таращился…
– Что значит «никто не фотографировал»?
– Ты же сам сказал: Авербах никогда не сидел за этим столом.
– Не сидел в то время, когда там был я. Но ведь когда-то этот снимок всё же был сделан.
– Не в тот раз. И не фотоаппаратом, а в компьютере. Фото скомпилировано. Монтаж,
– Ты имеешь в виду Дерендингера?
– Феликс разбирался в таких вещах. Всегда был на уровне последнего слова техники, несмотря на свой возраст.
Что в переводе на человеческий язык означало: «Не все такие компьютерные динозавры, как ты». Пусть она даже и права в этом, но логически мыслить могут и динозавры, а тут была одна деталь, которая не подходила к её теории.
– Фотография не может быть такой новой, как ты считаешь. Она ведь уже давно выцвела.
На сей раз это была улыбка сострадания:
– Такой эффект тоже легко устроить и в компьютере. После распечатки он, наверное, опустил картинку в чай.
– В чай?
– Это хороший метод, чтобы «состарить» документ.
– Ты действительно думаешь, что Дерендингер…
– Мне кажется, это логичное объяснение. Он начал со снимка этого зала, со швейцарским флагом на стене, потом разместил в центре Авербаха, а потом…
– А где он взял фото Авербаха?
– В интернете огромное количество фотографий шахматных гроссмейстеров.
– С бернским медведем на лацкане?
И снова кончик языка, должно быть, помогал ей думать. Затем – её лицо было так выразительно, что по нему можно было читать – её осенило. Она повернулась к нему спиной и снова принялась изучать на экране монтаж или то, что она принимала за монтаж, увеличивала герб во весь экран и снова уменьшала, а потом кивнула:
– Значок тоже добавлен потом.
– Но для чего?
Снова кончик языка и внезапная улыбка. Будто выглянуло солнце, подумал Вайлеман и мысленно упрекнул себя за избитое сравнение.
– Как давно вошли в моду эти значки кантонов? – спросила она.
– Лет десять назад. Может, лет двенадцать. А что?
– А когда состоялось это шахматное мероприятие?
Должно быть, он сделал ещё более озадаченную мину, чем в прошлый раз, но она не засмеялась, а терпеливо ждала, когда и у него выпадет двадцатник.
– Их вообще тогда ещё не было!
– Вот именно.
– И для чего тогда Дерендингер… зачем тогда Феликс…
– Чтобы ты совершенно точно заметил, что всё это фальшивка. Потому что хотел передать тебе этой картинкой какое-то сообщение.
– Но какое именно?
– Понятия не имею, – сказала Элиза.
Потом она всё-таки откупорила бутылку, не Сент-Амур на сей раз, а какое-то примитивное испанское вино, от первого же глотка которого Вайлеман захмелел; но ведь он целый день ничего толком не ел. Его убеждением всегда было, что с бокалом вина в руке думается лучше всего, даже если результаты таких размышлений наутро оказываются не столь блестящими, как казалось накануне. Но ведь сегодня его контролировала Элиза, которая – типично для женщины – всё ещё прихлёбывала свой первый бокал, тогда как он был уже на втором и на третьем.
Он говорил, а она слушала. «О том, как постепенно составляется мысль, когда говоришь», как это называлось у Клейста; вероятно, он был последний человек на земле, ещё читавший Клейста; если бы один из этих молодых редакционных хлыщей, за которыми сегодня остаётся последнее слово, услышал это имя, он бы, вероятно, спросил, за какую команду этот Клейст играет – за Грассхоппер или за FC Цюрих. Элиза как образцовая слушательница кивала в нужных местах или поднимала брови вверх, когда его соображения становились слишком фантастическими.
Если Дерендингер – так начал свои размышления Вайлеман – действительно имел намерение передать ему этим электронным паззлом какое-то сообщение – «если просто предположить такое», – то каждая деталь, с таким трудом встроенная в картинку, имеет конкретное значение, которое можно расшифровать, если хорошо подумать. Меньше всего, может быть, сам Авербах; вполне возможно, что Дерендингер разместил его в центре своей композиции только потому, чтобы эта картинка в качестве закладки в учебнике по шахматам имела логичное и тем самым неброское место. Или, спрашивал себя Вайлеман после очередного глотка, в эту фигуру вложено всё же больше информации, и есть какие-то ассоциации, которые им не пришли в голову или пока не пришли. Гроссмейстер? Старик? Россия?
– Россия? – спросила Элиза. – Ты это серьёзно?