– Моя фамилия Вайлеман.
– Вы можете это чем-то подтвердить?
– Не вижу, почему я это должен. В конце концов, вы же не из полиции.
– И в этом вы тоже правы, – сказал младший контролёр. – Но мы можем в любой момент привлечь полицию, если вам это больше по душе.
– Не устраивайте здесь театр только потому, что вам примерещилось, будто мой билет ненастоящий.
– Мы можем обойтись и без полиции…
– Хотелось бы надеяться!
– …если вы готовы пройти с нами в наше подразделение. Там ваш билет очень быстро проверят на подлинность, и если всё в порядке…
– …то вы передо мной извинитесь.
– Несомненно, – сказал контролёр. – К счастью, наш центральный офис тут неподалёку. Итак, вы готовы?
Они не держали его, просто шли по бокам, слева и справа. Может, он бы и сбежал от них спринтерским рывком – как будто со своим тазобедренным суставом он был в состоянии бегать, – но Вайлеман пришёл к заключению, что будет проще исполнить желание этих двух комиков, чем спорить с ними. С проездным на 24 часа не могло быть никаких проблем, он своими глазами видел, как Труди покупала его в автомате. Но надо же было именно сегодня нарваться на двух этих идиотов!
На Валлизеллен-штрассе им попадалось поразительно много “допопо”, они стояли через каждые несколько метров в своей голубой форме. Они дошагали уже почти до Тургауэр-штрассе, когда Вайлеман сообразил, с чем это было связано: они приближались к стадиону Халлен, а ведь там сегодня собрался весь политический цвет Швейцарии; не удивительно, что меры безопасности были усилены.
– Уж не на стадионе ли Халлен находится ваш центральный офис? – спросил он. Маленькая шутка; никогда не повредит немного приподнять настроение.
– В подвале, – сказал мужчина в кожаной куртке. – В самом низу, в подвале.
Он схватил стул за спинку и с размаху ударил им о дверь. Полоска тонкой деревянной облицовки отщепилась, и под ней обнаружилось железо. Вайлеман бросил стул и, тяжело дыша, упёрся в непреодолимое препятствие. Ещё раз подёргал ручку двери, хотя знал, что это бесполезно. Дверь была заперта, закрыта наглухо. В исправительной тюрьме Пёшвис камеры запирались не так основательно.
В Пёшвисе он мог бы по крайней мере поговорить с адвокатом.
Они его арестовали, и самое безумное было то, что он поначалу даже не заметил этого, не услышал, как в скважине повернулся ключ, даже не обратил на это внимания, даже мысли об этом не возникло. Ведь в помещении, куда его привели те двое, не было ничего необычного, несколько стульев у стен в рядок, низенький столик с журналами, поднос со стаканами и графин с водой. На голых стенах – это, может быть, должно было привлечь его внимание – были следы от клейкой ленты, как будто картинки или плакаты, висевшие там, спешно сняли, чтобы переоформить помещение, построить декорацию приёмной, тогда как на самом деле…
Поначалу он ещё уговаривал себя, что дверь просто заклинило, дерево перекосило, или замок закрылся сам невзначай; если уж люди сами по оплошности могут оказаться без ключа снаружи от собственной квартиры, захлопнув дверь, о таких случаях часто приходится читать, то ведь было вполне возможно, что кого-то по недосмотру и заперли в комнате; когда они вернутся, то долго будут извиняться за это.
Он действительно так думал. В мультфильмах герои иногда прыгают через скалу в пустоту и радостно бегут дальше, перебирая по воздуху ногами, пока не глянут вниз и не обнаружат, что внизу пропасть и опоры нет. И только после этого падают.
– Только пять минут, – сказал мужчина в кожаной куртке, и вот прошло уже больше получаса.
Вайлеман снова поставил стул в ряд с другими, даже поправил его, прежде чем сесть, хотя в его ситуации уже ничего не зависело от порядка. Его тазобедренный сустав причинял ему боль, но это теперь тоже не было важным. Когда приставлен к горлу нож, тебя не будут спрашивать, не жмёт ли тебе воротник.
Не имело бы смысла.
Ещё раз всё обдумать. Хотя это уже не поможет. Мышка, будь она умом хоть с Альберта Эйнштейна, не вытащит себя из мышеловки никаким усилием мысли.