Они вошла на стадион Халлен через боковой вход, одну из тех дверей, на которых совсем не обязательно писать «посторонним вход воспрещён», и без того знаешь, что тебя здесь не ждут. Перед дверью стоял полицейский, хотя и в гражданском, но однозначно полицейский, по нему было видно, что в униформе он чувствовал бы себя куда более в своей тарелке. Один из контролёров – в тот момент Вайлеман ещё верил, что действительно имеет дело с сотрудниками Цюрихского общественного транспорта – показал полицейскому корочки, и тот отошёл в сторону, сцепив руки за спиной – неубедительная имитация прохожего, который лишь случайно оказался здесь, прогуливаясь. Чтобы открыть дверь, надо было ввести цифровой код, и пока первый контролёр набирал цифры, его коллега вовлёк Вайлемана в разговор, неожиданно и без всякой связи спросив, не интересуется ли он футболом, и тема тут же отпала сама. Он лишь хотел, чтобы тот повернулся к нему и не увидел комбинацию цифр, так в ресторане официант демонстративно отворачивается, чтобы не видеть пин-код его кредитной карты; через пару сотен лет, когда уже давно не будет никаких кредитных карт, кельнеры по-прежнему будут исполнять это ритуальное движение, и никто не будет знать его природу, как сейчас уже никто не знает, почему кельнер, наливая вино, заводит левую руку за спину; видимо, изначально он должен был показать гостю, что не подсыпает яд в его бокал. Как они находчиво заманила его сюда, в эту ловушку, «только быстро проверить ваш билет на подлинность», и вот уж он на крючке.
Они спустились вниз по узкой лестнице и ещё по одной, мужчина в кожаной куртке впереди, а его благодушный коллега позади, железные ступени, усиливающие гул их шагов, как будто шла целая рота, потом по длинному коридору, лабиринту, в котором Вайлеман скоро потерял ориентацию, толстые связки кабелей тянулись по потолку, и время от времени попадались указатели, цели на которых указывались сокращённо, «ХЦ2» или «ЛР4-6», пока они, наконец, не дошли до двери, которая теперь больше не открывалась, тип в кожаной куртке вежливо отступил в сторону, как директор отеля, пропускающий постояльца вперёд, оставь надежду всяк, сюда входящий.
– Пять минут, не дольше, – сказал он, и потом – к изумлению Вайлемана: – Кофе хотите?
Он отказался, хотя ему очень хотелось эспрессо, но от этих людей он ничего не хотел принимать, даже кофе, да у них тут к тому же наверняка только тёплое фильтрованное пойло, на вкус такое, будто жидкость процедили через старые подштанники.
Стакан воды он выпил, приятно прохладной, и принялся просматривать кипу журналов – не потому, что ему хотелось почитать, а совершенно автоматически, как делаешь в комнатах ожидания, но то оказались никакие не журналы, а лишь десять или двенадцать экземпляров спецвыпуска
И всё ещё продолжал не замечать, что происходит.
Пока не ощутил давление в мочевом пузыре и попытался выйти наружу, чтобы поискать туалет. Тут-то и обнаружил, что дверь заперта.
А до этого момента, как ни стыдно ему было признаться в этом, у него не проклюнулось никаких подозрений. «Проклюнулось»? Странное слово, как будто подозрение зреет в яйце, а потом проклёвывается? Совершенно естественно верил, что контролёры в самом деле контролёры, даже принимал их театральное поведение за обыкновенное важничанье, за маску, которой они изображали свою монотонную работу в виде чего-то интересного, глупо, что именно сегодня я нарвался на этих клоунов, думал он, и ещё удивлялся, что у транспортной службы есть офис на стадионе Халлен. Его рассудок был настолько занят той новостью, которую он узнал в Управлении правопорядка – Элиза-Элизабет правая рука Маркуса, – что все остальные размышления приостановились, великий расследователь Курт Вайлеман задумывался о происходящем не больше, чем стажёр, только что из-за парты. Он даже не попросил их предъявить ему документы, хотя это было самое меньшее, правда, это бы ему не помогло, потому что контролёр, который не являлся контролёром, наверняка имел при себе самые убедительные бумаги. Вайлеман имел дело с людьми, которые продумывают такие вещи.
Он мог бы отбиться, отказаться следовать за ними, но тогда бы они применили силу, и никто бы не пришёл ему на помощь. Безбилетник, который ещё и противится, да остальные пассажиры ещё бы и аплодировали, если бы его выволокли из вагона.