– Что ты единственный журналист, у кого не отнимешь журналистское удостоверение за бездарность? Маркус сказал, что этому ты непременно поверишь. «И попроси его рассказать про случай Ханджина», – тоже он подсказал, мол, доставишь ему удовольствие. Кстати: я почитала старые газеты. Действительно впечатляет уже одно то, как ты вышел на верный след.
– Это тебе тоже подсказал Маркус? Мол, говори ему комплименты, мой отец достаточно глуп, чтобы быть падким на них?
– Не надо думать о сыне так плохо, – сказала Элиза со всей серьёзностью, как будто это уже не относилось к её весёлой игре. – Он очень много сделал для тебя.
– Маркус??? – Ни у одного наборщика в мире не нашлось бы в кассе столько вопросительных знаков, сколько Вайлеман поставил их после имени сына.
– Мне приходится только сожалеть о том, что вы оба так плохо переносите друг друга. Он просил за него извиниться. Он придёт сюда, как только сможет. Но наверху ещё идёт голосование, он не может отлучиться.
– Арестованному спешить некуда. – Вайлеман не хотел проявлять сарказм, но когда его настроение падало до тёмно-чёрной отметки, такие нотки слетали с языка сами собой.
– Ты не арестован, – сказала Элиза. – Дверь открыта.
– Потому что за ней стоит человек, который меня сторожит.
– Только ради твоей охраны. – Ага, значит, я не под арестом, а под охраной. Превентивное заключение. Знаешь, откуда взялось это определение?
– Да, – сказала Элиза, и теперь это звучало уже немного раздражённо. – Я знаю это очень хорошо. Пару семестров я изучала историю. Но здесь совсем другое. Ты действительно в опасности.
– Со стороны кого исходит эта опасность?
– Маркус тебе это объяснит.
– В опасности, потому что я встречался с Дерендингером?
Она кивнула.
– И потому, что ты ездил к Лойхли.
– Вы же сами меня туда послали! Ты мне объяснила про фотомонтаж, а Маркус дал мне адрес.
– Мы тогда подумали: поможем ему в тех вещах, которые он рано или поздно узнает и без нас. Тогда мы лучше сможем воспрепятствовать тому, что он…
– Что я что?
– Бывает горячее железо, к которому лучше не прикасаться.
– Посетить старика в доме престарелых – это горячее железо? При том, что он полностью выжил из ума.
– Мы тогда рассуждали так: пусть он съездит, и если мы всё хорошо подготовим, на этом дело закончится.
– Если вы что подготовите?
Элиза не ответила. Вместо этого она встала и пошла к двери.
– Я сейчас приведу его, – сказала она. – Иначе ты мне не поверишь.
Когда дверь за Элизой закрылась, задвижка не щёлкнула и ключ в замке не повернулся. Видимо, они не считали необходимым всякий раз запирать его, всё равно под дверью стоит Гевилер, тот Гевилер, который внешне похож на президента общества филателистов, но наверняка владеет карате или тай-чи, или как там называются все эти виды боевых искусств. Ну ладно. Чтобы справиться с Вайлеманом, не надо быть дзюдоистом, для нокаута достаточно будет ткнуть его пальцем.
И не тазобедренный сустав его мучил, не страх перед тем, что ещё может с ним случиться – а у него действительно были причины бояться за себя, – нет, его подавляло разочарование в себе, оно отнимало у него последнее мужество; тот факт, что он всё это время не понимал, что на самом деле происходило вокруг него. Они выстроили для него потёмкинскую деревню – на каком там слоге у русских ставится ударение, на первом или на втором? – и он разгуливал по этой деревне как наивный турист, смотри, вон там красивый фасад, прислушайся, как мило журчит деревенский источник. Дурень есть дурень, таблетки от этого не помогают.
То, что он чувствовал себя таким обессиленным, обесточенным и обессоченным, созревшим для дома престарелых, а то и для вызова на выход, было связано и с Элизой, с той Элизой, которая с самого начала была ему симпатична и всё ещё оставалась симпатична, хотя уж теперь-то для этого не было никаких оснований.
Она его обманывала вчёрную, всё время дурила, с самого начала разыграла перед ним театр, грязную комедию, к которой Маркус, судя по всему, сочинил сценарий, и Вайлеман чинно восседал в партере и верил всему, что эти двое наколдовали ему на сцене, доверчивый как мальчик в рождественской сказке. Маркус и в четыре года был умнее, тогда они с Дорис впервые повели его на театральное представление, Красная шапочка, и в самом страшном месте, когда злой волк подкрадывался к бабушке, он на полную громкость в замершем зрительном зале сказал: «Это вообще не волк, это переодетый дядя».