— Неблагополучные леса в неблагополучном королевстве, — желая загладить возможное недопонимание, продолжил я. — В те времена, когда две империи были единым целом, проводилась полномасштабная экспансия на ближайший материк. И Граций был первым королевством, встреченным Священной империей на своем пути. Целые легионы армий высадились на тех берегах…
— Где в непроходимых лесах все и полегли, — закончил за меня воевода. — Граций неприступен с моря, леса Сантрипо непроходимы. Священная империя поняла это, однако поняла слишком поздно, когда возвращать назад с негостеприимного материка оказалось уже некого.
Мы помолчали.
— Мы обменялись исторической справкой, — заметил я.
— Это было мое откровение, — упрямо взглянув на меня, закончил воевода.
— Весьма познавательно… и поучительно.
— Послушаем, что расскажет нам Сильвестр?
— Да пожалуйста! Я всегда готов к откровениям. Я в любой момент готов исповедоваться в злостном и неоднократном преступлении наших священных запретов. День и ночь — много раз, но иногда, — подскочил он, высокопарно задрав голову, — я сдерживался что есть мочи, я блюл месяцами! Чаще двумя, потому как на большее меня не хватало…
— Сядь уже, — едва сдерживаясь от смеха и с укором поглядывая на младших товарищей, беззвучно согнувшихся над столом, пробормотал Усман. — Про твои грандиозные похождения по богатым юбкам в Обители известно всем без исключения, даже магистру. Все их слышали, и не раз!
— Это все были старые и мною уже давно забытые! Я обзавелся новыми!
— Я… не знаю… когда ты успел, — перебиваясь на позывы хохота бормотал его старший товарищ, — но оставь подробности… при себе. Постой-ка, ты ежеминутно был при мне и не отлучался из Обители ни на один день! Как ты сумел?! Кто-о?! — Вскочил он, обводя яростным взглядом заполненный бойцами ордена зал. — С кем?! Я не желаю знать подробности, просто укажи мне на этого негодяя и уже завтра утром вы оба прямо перед наступлением подвергнитесь Четвертому наказанию! Прямо перед вратами!
Что тогда началось — невозможно описать. Все утреннее веселье, когда Усман в свойственной ему манере дразнил осадившие крепость имперские войска, не идут ни в какое сравнение с той истерикой, что сейчас закатилась. Орденцы висели друг на друге, лежали на столах, потряхиваясь от хохота, сползали в бессилии на пол. На гневные восклицания раскрасневшегося командира, требующего назвать имя поганца дабы в целях истинных и истовых обелить имя столь светлого ордена, своими мирскими деяниями и молитвами снискавшего славу самого богатого на весь свет.
— Бесполезно! — Смеялся вместе со всеми Сильвестр.
— Садись уже, — буркнул Усман, первым подавая пример. — Я не имею ни малейшего представления, как ты умудрился провести ее в крепость мимо меня. Где она?
— В покоях магистра. — Усман страдальчески взвыл. — И не она, а они. И они тут еще с отъезда настоятеля Николая.
На воеводу было жалко смотреть.
— Когда ты мне собирался об этом сообщить?
— Да, в общем-то, никогда. Магистр знает, и ладно.
— То-то его сегодня с нами нет…
— Как видишь, это только твоя вина, что ты не задумывался о причинах и следствиях. А теперь позволь мне откланяться, у меня сегодня еще весьма важное и несомненно приятное дело.
— Это было откровение Сильвестра…
— Теперь дело за мной? — Хмыкнул я.
— По вашему собственному желанию.
Я кивнул.
— Это разумно, но ведь я сам только накануне признал, что эта ночь — лучшая ночь для откровений. Будет несправедливо, если я один не поделюсь чем-нибудь эдаким.
— Вы знаете об этом! Знаете о существовании ночи, когда мертвецы поднимаются из могил!
— Вам кажется.
— Нет, не кажется! Вы совсем не были удивлены услышанным!
— Это событие, когда мертвецы поднимаются из своих могил в поисках живых существ, называется упыриной ночью. Действительно, мне довелось стать свидетелем опустошенного этими тварями селения. Давным-давно, еще не на этом континенте. Вот вам еще одно крохотное откровение от меня: Упыриная ночь — стихийное, неконтролируемое явление, и, к сожалению, далеко не единственное в своем роде.
— Сейчас день или ночь? День или ночь? Не понять.
Облака пепла, заполонившие небо, скрыли солнце. Они — неумолимо жгут, а ветер, как будто до глубины души оскорбившийся чем-то, дул только в эту сторону.
— Какая-то напасть.
Хриплый голос, уставший, а за ним какой-то нервный смешок. Веселого было мало, смешного — еще меньше. Хотелось выть от бессилия и страха, но это признак слабости. Хотелось сорваться, но это — признак несдержанности и глупости. Хотелось… Хотелось делать хоть что-нибудь, но вместо этого воля мудрых обязывала подчиняться. Неукоснительное выполнение — вот все.
— Темно-то как…
— Страшно. Страшно вот так ожидать незнамо чего…
— Понятное дело, хе. Потерпи, уже скоро.
— Откуда же тебе знать?
— Поверь мне, знаю. Не первый год на свете живу и не в первый раз ожидаю смерти.
— Смерти? — Гулко сглотнул кто-то. — Он сказал смерти?
— Смерти-смерти, малец. Ты не ослышался.
— Ну что там? — Гаркнул наверх уставший ждать новостей воевода.
