Каменщик Лян не сражался вместе с остальными. У него не было оружия, и, когда завязался бой, он отошел в сторону. Как ни странно, сейчас в тишине раздался его голос:
– Я знаю, как выйти. Если вы не боитесь немного запачкать руки.
– На улице стражники! – громким шепотом сообщил человек сверху. – Они обыскивают дома!
– Говори быстрее, Лян. – Чен И поторопил каменщика. – Если нас поймают, тебе тоже не поздоровится.
Каменщик мрачно кивнул:
– Идемте, здесь недалеко.
В тусклом желтом свете чадящих светильников, наполненных бараньим жиром, Чингис рассматривал шестерых воинов, стоявших на коленях. У всех шестерых руки были связаны за спиной. Все шестеро сохраняли бесстрастное выражение лица, словно не боялись ханского гнева. Чингиса вытащили из постели Чахэ, и теперь он кипел от ярости, даже после того, как увидел, что его позвал Хачиун.
Шестеро провинившихся были родными братьями – от младшего, почти мальчишки, до старших, уже взрослых воинов, обремененных семьями.
– Каждый из вас поклялся мне в верности, – гневно произнес Чингис.
Заговорив, он разъярился еще сильнее, и на какой-то миг ему захотелось обезглавить всех шестерых.
– Один из вас убил юношу-урянхайца. Пусть признается – тогда я пощажу остальных. Иначе умрете все.
Чингис медленно, чтобы они услышали, вытащил отцовский меч. За кольцом из светильников собралась толпа, которая все прибывала, – люди хотели увидеть справедливый суд. Что же, он не разочарует свой народ, подумал Чингис. Он встал возле младшего из братьев и легко, словно пушинку, поднял меч.
– Я могу найти виновного, – раздался из темноты тихий голос Кокэчу.
Братья повернулись к шаману, который вошел в круг тусклого света. Взор Кокэчу был ужасен.
– Мне достаточно положить руку на голову каждого из них, и я узнаю правду.
Братьев била крупная дрожь. Чингис сунул меч в ножны.
– Говори свои заклинания, шаман. Мальчика разорвали на части. Найди виновного.
Кокэчу с легким поклоном встал перед братьями. Они не смели поднять на шамана глаза, хотя изо всех сил старались не выдать своих чувств. Чингис зачарованно смотрел, как Кокэчу коснулся головы первого брата и закрыл глаза. Он говорил что-то на шаманском языке, непонятные слова вырывались из его рта неразборчивым потоком звуков. Один из провинившихся отпрянул и чуть не упал.
Когда Кокэчу поднял руку, первый брат зашатался, ошеломленный и бледный. Толпа стала еще больше, из темноты доносились сотни голосов. Кокэчу подошел ко второму брату, глубоко вздохнул, закрыл глаза и произнес:
– Мальчик… Мальчик видел…
Шаман замер, весь улус следил за ним, затаив дыхание. Наконец Кокэчу вздрогнул, словно стряхивая тяжкий груз.
– Повелитель, один из этих людей – предатель. Я видел его лицо. Он убил мальчишку, опасаясь разоблачения.
Стремительным шагом Кокэчу подошел к четвертому в ряду, самому старшему из братьев. Резко протянул руку, и его пальцы зашевелились в черных волосах воина.
– Я не убивал его! – отчаянно сопротивляясь, закричал тот.
– Если ты лжешь, духи заберут твою жизнь, – прошипел Кокэчу в наступившем молчании. – Солги, и пусть великий хан увидит, что ждет предателей и убийц.
Лицо воина исказилось от ужаса, и он воскликнул:
– Клянусь, я не убивал!
Неожиданно воин забился в конвульсиях под тяжелой рукой шамана. Толпа испуганно вскрикнула. Люди со страхом смотрели, как несчастный закатил глаза, его челюсть безвольно отвисла. Корчась и извиваясь, он упал на бок, на заиндевевшей траве разлилась дымящаяся лужа мочи.
Кокэчу стоял и смотрел, пока человек не затих, обратив к небу белки невидящих глаз. В улусе воцарилась тишина. Только Чингис смог ее нарушить, но и ему пришлось сделать усилие, чтобы преодолеть чувство гнетущего ужаса и благоговейного трепета.
– Развяжите остальных, – приказал хан. – Смерть юноши отмщена.
Кокэчу поклонился ему, и Чингис велел испуганным людям разойтись по юртам – ждать рассвета.
Над Баотоу разносился тревожный колокольный звон. Кое-где разбуженные горожане зажигали лампы, прогоняя ночной мрак. Тэмуге и его спутники спешили за Ляном. Торопливо пересекали лужицы света, в которых дождь казался золотыми крупинками, и снова ныряли в темноту.
Им чудом удалось выбраться из дома незамеченными. Лян хорошо знал этот квартал – он уверенно повел их в узкие переулки за богатыми домами. Поначалу большинство стражников собрались у городских ворот, но потом императорские воины стали двигаться к центру города, сжимая кольцо в поисках убийц своих товарищей.
Тэмуге тяжело дышал, стараясь держаться наравне со всеми. Они шли вдоль стены, хотя время от времени Лян сворачивал, огибая открытые дворы и перекрестки. Хасар, посматривая по сторонам, размашисто шагал рядом. После стычки со стражниками на его губах играла улыбка. По мнению Тэмуге, так улыбаться мог только глупец, который даже не представляет, что их ждет в случае поимки. Его собственного воображения хватало на двоих, и Тэмуге невольно поежился, представив пытку раскаленным железом.
