Зак ведет меня в ее квартиру, и я следую за ним. Я едва успеваю закрыть за собой входную дверь, как Захара появляется в прямоугольнике света в конце коридора. Ее голос вырывается из нее, как будто его вырвали из голосовых связок.
— О, абсолютно, черт возьми, нет.
Она выше, старше, совсем другая. Даже голос у нее другой. Он глубже, ленивее, с каким-то хрипом, словно в горле у нее дым. На ней безразмерный джемпер из темно-коричневой шерсти поверх черной шелковой юбки, ноги голые, волосы вьются вокруг головы. Она выглядит как женщина — она и есть женщина.
И все же.
Я встречаюсь с ней взглядом, и голод внутри нее разгорается еще сильнее, так глубоко, что почти не оставляет места ни для чего другого. Я смотрю в ее глаза, и мне вспоминается черное озеро в Ялинке. Это заставляет мое нутро сжиматься; внезапная волна безнадежности захлестывает меня.
Когда я говорю, мой голос звучит мрачно и устало. — Давно не виделись, Колючка.
— Не смей меня так называть. — Ее прокуренный голос дрожит от ярости. — Не смей называть меня никак. И вообще, не разговаривай. — Дрожит не только ее голос. Все ее тело дрожит; она говорит серьезно. — Просто развернись и отправляйся обратно в тот питомник, из которого тебя вытащил мой брат.
— Захара! — в ужасе восклицает Зак.
Она даже не смотрит на него. Ее глаза по-прежнему вонзаются в мои, она бросается вперед и толкает меня обеими руками в грудь.
— Убирайся из моего дома! — хрипло кричит она. — Я сказала тебе, что больше никогда не хочу тебя видеть!
— Что? — Зак звучит растерянно, а за спиной Захары такое же растерянное лицо у Теодоры. — Почему?
— Что-то случилось, Захара? — Теодора спрашивает более мягко, ее мягкий голос вносит внезапное спокойствие в острую напряженность.
Захара смотрит на меня, дрожа всем телом. Я вопросительно наклоняю голову, ожидая указаний. Она ничего не говорит, ее взгляд устремлен на меня, цепь беспомощной ярости и болезненной ненависти привязывает ее ко мне.
— Кав? — спрашивает Зак.
— Не надо, — отрывисто произносит его сестра.
Я повинуюсь ей, как собака, и молчу как могила.
Захара
Когда я в последний раз видела Якова Кавински, я поклялась, что больше никогда его не увижу.
Я поклялась в этом, как в кровавой клятве древнему богу. В то время я готова была отдать жизнь, прежде чем отказаться от этой клятвы. Я никогда не хотела видеть его снова, и сейчас, когда он стоит прямо передо мной, меня переполняет такой сильный стыд и ненависть, что они жгут меня, как кислота. Мне хочется рвать и плакать.
Закари и Теодора спрашивают меня, не случилось ли чего, но это то, что я никогда не скажу им, пока жива.
Я смотрю в гробовые черные глаза этого ужасного подлеца, а он ничего не говорит.
Яков Кавинский никогда не лжет.
Единственный мужчина, с которым я рассталась, — Эрик Маттнер, и даже после этого он все равно остается тем, кто разбил мне сердце.
Мне девятнадцать, и мы вместе уже почти год. Это мои самые долгие отношения. Вернее, я думала, что это были отношения. Оглядываясь назад, я понимаю, что просто обладала неумеренной способностью к самообману.
Мои отношения с Эриком Маттнером — это еще одна смерть от тысячи порезов. Каждый порез кажется достаточно глубоким, чтобы убить меня, но этого не происходит. И вдруг однажды ночью наносится тысячный удар, режущий сердце, и наступает долгожданная метафорическая смерть.
Это то самое время, когда ночь и утро превращаются в непонятное пятно. Эрик взял меня в клуб — вернее, пошел в клуб со мной на руках. Ему нравится фотографироваться со мной в клубах; единственный раз, когда он пишет обо мне, это когда ссылается на статьи с заголовками
Но как только мы попадаем в клуб, все становится по-другому. В то время как я знаю всех, Эрик любит, чтобы его видели со всеми. И особое предпочтение он отдает красивым молодым наследницам. Это не должно меня удивлять: в конце концов, когда-то я была той самой красивой молодой наследницей, которую он так жаждал.
Но мне все равно больно видеть, как он расхаживает по клубу, шепча на ушко роскошным девушкам. Даже если в большинстве случаев он уводит домой только меня, а его флирт, как он выражается, в основном сетевой. Но это все равно больно, каждый раз.
И после почти года заглатывания своей боли, а также из-за того, что я неразумно провела вечер, запивая боль алкоголем, часть меня наконец-то ломается.