Я пьяна, у меня болит голова, а сердце так сильно болит, что грудь вот-вот разорвется сама собой. Эрик в VIP-кабинке, на диване, наблюдает за девушками, обслуживающими бутылки. Его руки перекинуты через спинку кресла, а по бокам от него сидят две молодые светские львицы. Они выглядят такими же красивыми, молодыми и торжествующими в борьбе за его внимание, как и я когда-то, слушая всякую самодовольную чушь, которую он вечно несет.
Это унизительно — проталкиваться мимо одной из девушек, чтобы поговорить с Эриком, но я слишком пьяна и обижена, чтобы гордиться.
— Мы можем идти? — спрашиваю я. — Я не очень хорошо себя чувствую.
— Возьми мой лимузин, детка, — говорит он с улыбкой благосклонного короля.
В этот момент я должна собрать остатки достоинства и уйти. Но я этого не делаю.
— Я подумала, что мы могли бы поехать домой вместе, — говорю я вместо этого.
Я ненавижу себя, даже когда говорю это. Я даже не хочу идти с ним домой. Я не хочу лежать в его постели, не хочу с ним разговаривать и не хочу заниматься с ним сексом.
Все, чего я хочу, как я поняла позже, — это чтобы мне больше не было больно. Находясь рядом с Эриком, боль никогда не проходит, но это уже совсем другая боль, и она похожа на облегчение.
— Не сегодня, — говорит он, пренебрежительно щелкнув пальцем.
Две девушки смотрят на меня, наблюдая за разговором. Они просто девушки, которые хотят повеселиться; нет ни самодовольных ухмылок, ни стервозных подначек. Они смотрят на меня остекленевшими от алкоголя глазами со слабым выражением удивления и смущения.
От этого мне хочется умереть.
Это заставляет меня отчаяться настолько, чтобы сказать: — Пожалуйста, Эрик.
И тут он теряет терпение.
— Черт возьми, Зи, ты такая навязчивая! Дай человеку дышать, ради всего святого. Если тебе так нужна ласка, просто заведи гребаную собаку, верно? — и он смотрит на девочек в поисках подтверждения, как будто они знают меня достаточно хорошо, чтобы согласиться с ним.
Они неловко смеются, но от жалости в их глазах у меня по коже бегут мурашки. Я отшатываюсь, как будто он дал мне пощечину, и ухожу сама, шатаясь по клубу под музыку, бьющую через меня, и танцующие тела, сбивающие меня с ног.
Снаружи идет дождь, постоянная грязная лондонская морось и поднимающийся навстречу ей туман.
Я прижимаюсь спиной к холодной, склизкой стене снаружи, мое горло сжимается узлом, мне холодно и я вся дрожу. Все болит, голова кружится, а внутренности сжимаются, словно меня вот-вот вырвет.
Порывшись в клатче, я достаю телефон. Я долго смотрю на него, пока экран не становится мутным от капель дождя. Лимузин Эрика ждет чуть дальше по дороге, но оказаться в лимузине Эрика — последнее, чего мне сейчас хочется. Я не хочу вызывать такси. Мне слишком стыдно, чтобы звонить друзьям, и слишком грустно, чтобы звонить Заку.
Все, о чем я могу думать, — это совет Эрика.
Я даже не помню, как набирала номер. Все, что я помню, — это высокую фигуру в черном, как у Мрачного Жнеца, только его лицо скрыто козырьком шлема, а не капюшоном.
Я помню, как сидела на его ужасном мотоцикле, обхватив руками его тело, чтобы спастись. Замечаю, какой он теплый, когда я прижимаюсь к нему. Так тепло, что я почти протестую, когда мотоцикл наконец останавливается и он заставляет меня слезть с него.
Он не везет меня домой. Он не знает, где я живу, а я отказываюсь ему говорить. Я смутно понимаю, что после ухода из Спиркреста он переехал обратно в Россию. Он возвращается в Англию только на каникулы, чтобы навестить Зака и Тео. Я никогда не собиралась видеть его снова. Я даже не думала, что он появится. Но он появился.
Я помню ту ночь по кусочкам, и все кусочки неровные и диссонирующие, как осколки разбитого зеркала.
Спотыкаясь, я подхожу к раздвижным стеклянным дверям вестибюля отеля. Большие руки поднимают меня, прижимая к твердой стенке сундука. Запах сигарет, моторного масла, дешевого одеколона и слабый мускус пота. Зеркальная стена лифта, рыцарь в черном, держащий на руках принцессу в золотом платье, ее карамельно-коричневые косы, перекинутые через плечо и ниспадающие, как водопад.
В гостиничном номере он усадил меня на бархатную оттоманку. Некоторые из этих деталей я помню так ярко, что часто думаю, не привиделись ли они мне. Полотенце, которым он вытирал меня насухо после дождя. Он стоял на коленях у моих ног, его высокий рост складывался, как бумага, чтобы расстегнуть шнурки на моих ботинках. Дрожь, которую вызывали его пальцы, когда они касались задней поверхности моих икр, когда он развязывал узел. Стакан воды, который он заставил меня выпить. То, как он нес меня до кровати.
Когда я позвала Якова Кавинского к себе в трудную минуту, он приехал без колебаний. Он привел меня в гостиничный номер, вытер с меня дождь и деликатно уложил в постель. А потом он встал, чтобы уйти, и на этом воспоминания должны были закончиться.
Если бы мне дали второй шанс изменить хоть что-то в своей жизни — хоть что-нибудь, — я бы изменила то, что сделала тогда.