И вместо того чтобы позволить своему молчаливому спасителю скрыться в тени, из которой он появился, я хватаю его за руку. Тяну обеими руками, заставляя его сесть на край кровати. Я сажусь и смотрю ему в лицо, в то лицо, которое я не могу вынести.
Это жесткое, бледное лицо с невыразительным ртом, черными пустыми глазами и грубой стрижкой, как у солдата или заключенного. В тот вечер у него фиолетовый синяк возле рта и выцветшие остатки синяка под глазом.
Я смотрю ему в лицо, и сотня вопросов порхает на моих губах, как полупрозрачные крылья мотылька, и я не могу задать ни одного, потому что все вопросы на самом деле — одна лишь истошная мольба.
Поэтому вместо этого я делаю шаг вперед и прижимаюсь пьяным ртом к разбитым губам Якова Кавинского.
Воспоминания о той ночи размыты и неопределенны, но реакция Якова на этот поцелуй впечаталась в мое сознание.
Я едва прикоснулась губами к его губам, чтобы понять, что на вкус он как сигареты, которые он без устали курит. Его руки взлетают вверх и хватают меня за руку. Он отталкивает меня от себя и отшатывается назад, словно я — ядовитая змея, готовая укусить его. На мгновение он смотрит прямо на меня, прямо в меня, этим ужасным взглядом, пронизывающим и непроницаемым одновременно.
Наступает мгновение тишины, невыносимого напряжения.
Он может сказать что угодно — я даже не знаю, что я хочу, чтобы он сказал. Я знаю, что я хочу, чтобы он сделал, и знаю, что я хочу от него. В конце концов он произносит только одно слово.
— Нет.
Даже в своем отказе этот ублюдок остается мрачным и прямолинейным.
— Я знаю, что ты хочешь меня, — выплевываю я на него.
— Ты не знаешь, чего я хочу, — отвечает он.
А потом встает, бросает мне ключ-карту от комнаты и поднимает свой шлем.
— Спи, Колючка, — говорит он. — За комнату заплачено, утром можешь идти домой.
Яков почти не говорит по-русски, единственное русское слово, которое он употребляет при мне, — это вот это. Колючка. Постоянное напоминание о том, кто я.
— Не называй меня так, — хриплю я, рыдания сжимают мое горло, как динамит, который вот-вот взорвется. — И перестань обращаться со мной как с ребенком, ты, покровительственный ублюдок.
Он пожимает плечами. — Перестань вести себя как ребенок.
Все унижения, боль, неприятие и обида бурлят в моей груди, затягивая меня вниз. Тогда я начинаю хватать вещи наугад и швырять их в него, плохо целясь сквозь дезориентирующее пятно слез.
— Убирайся! Убирайся! Я хочу, чтобы ты исчез из моей жизни! Я больше никогда не хочу тебя видеть, я больше никогда не хочу видеть твое лицо и прокляну тот гребаный день, когда услышу твое имя, я надеюсь, я надеюсь…
Наконец рыдания настигают меня. Я не помню всего, что говорю, но помню, что копаю глубоко, тянусь к нему, так низко, как только могу, чтобы выплеснуть на него все, что могу, чтобы заставить его почувствовать хотя бы часть моей боли.
Но Яков невосприимчив к боли. Он позволяет мне сыпать на него все, что попадает под руку, и все оскорбления, которые поднимаются до моего рта. У двери он останавливается, чтобы сказать: — Я приду в следующий раз, когда понадоблюсь тебе.
Его последнее оскорбление — напоминание о том, что я всегда буду слабой, уязвимой, беспомощной девушкой, какой он меня видит.
— Я умру раньше, чем попрошу тебя о помощи!
Мои слова встречают закрытую дверь. Он уже ушел.
И это был последний раз, когда я его видела. До этого момента.
Яков
Потребовались совместные усилия Захара и Теодоры — в основном Теодоры, поскольку Захара выглядит так, будто хочет убить брата голыми руками, — чтобы Захара наконец успокоилась.
Даже когда она садится за стол и Теодора протягивает ей чашку ромашкового чая, Захара снова и снова повторяет:
Я стою в дверях ее гостиной. Ее квартира не может быть более непохожей на мою: вся эта шикарная мебель, бархатные подушки, свечи, картины, достаточное количество растений и лесов, чтобы она была похожа на сад. Слишком красивое место для таких мерзавцев, как я.
Закари — самый умный человек из всех, кого я знаю, но он просчитался, приведя меня сюда.
— Выслушай меня, Захара, — говорит он, сидя на краешке стула, положив локти на колени и сцепив руки. — Ты не хочешь идти в полицию, и я понимаю почему. Ты не хочешь съезжать со своей квартиры, и я уважаю это — ты не заслуживаешь того, чтобы твоя жизнь переворачивалась каждый раз, когда с тобой случается что-то плохое. И я знаю, что ты чувствуешь, когда с тобой обращаются как с ребенком. Я хорошо помню наши дни в Спиркресте. Я не хочу повторять прошлые ошибки. Но это единственное разумное решение, которое я могу придумать, единственный способ обеспечить твою безопасность, не ставя под угрозу твою личную жизнь и независимость.
— С чего ты это взял, Зак? — спрашивает Захара. — Как можно снова натравить на меня своего пса, не нарушая мою личную жизнь и независимость?