В конце концов я возвращаюсь в гостиную, смотрю на небо и мирную улицу Найтсбридж, где, я уверена, все уже мирно спят, и пытаюсь еще немного поработать над своим эссе. Я закрываю глаза, пытаясь прогнать свою комфортную фантазию, где профессор Стерлинг читает мое эссе через мое плечо, а затем нежно откидывает мои волосы в сторону, чтобы поцеловать затылок, но даже мое воображение не свободно от Якова Кавински в эти дни, потому что вместо него я представляю его большое тело и двух черных змей через его плечи и грудь.
Только вместо змей, душащих волка, — я, прижатая к его груди, а вместо двух змей — его руки на моей шее. Его большие пальцы надавливают на пространство под моей челюстью, заставляя меня откинуть голову назад. Я смотрю на Якова, на темные щели его глаз, на его рот, искривленный в странной полуулыбке.
— Будь со мной помягче, Колючка, — говорит он, его голос — низкое рычание раненого зверя. — Сделай мне больно, но нежно, жестокая госпожа, пока я не исчез.
Я в ужасе смотрю на него: из его глаз падают слезы, густые, вязкие и черные как смоль. Я открываю рот, чтобы закричать, но шок зажимает мне горло. Затем Яков тает, как черный воск свечи, не оставляя после себя ничего. Я задыхаюсь от рыданий…
….и начинаю просыпаться.
Осенний солнечный свет, насыщенный ярким желто-золотым цветом, льется в комнату, играя на потолке. Я моргаю и переворачиваюсь, с удивлением обнаруживая себя в своей постели.
Странно. Я думала, что заснула на диване.
Яков
Раньше было так легко смотреть на Захару и видеть в ней только младшую сестру Закари. Как я мог видеть в ней что-то другое? Когда я познакомился с ней, она была такой юной и ранимой, и она была так похожа на него. Те же темные кудри, те же карие глаза и длинные ресницы, та же гладкая смуглая кожа, сочная и блестящая, как масло.
Она все та же, но другая. Она не просто старше, она увереннее в себе, независимее. Но есть в ней что-то такое, что, кажется, создано специально для того, чтобы причинить мне боль.
Пронзительные глаза, острый язык, пронзительная красота. Ее существование — это один сплошной удар.
Я нахожу ее перед самым рассветом, спящей на диване, как принцесса в сказке. Ее лицо слегка нахмурено, а губы поджаты к уголкам. Несмотря на то что крошечная шелковая пижама не скрывает ее тела, грусть на ее лице поражает больше всего.
И разве Захара Блэквуд не достаточно умна, остра, смела, сильна и красива, чтобы заставить ваше сердце разорваться? Чем занимались все эти парни в ее жизни?
Я заключаю ее в объятия, а она даже не шелохнулась. Неудивительно, что она в отключке — она не могла заснуть раньше пяти. Так жить нельзя. Я должен знать.
Ее спальня похожа на всю остальную квартиру: красиво оформлена и полна растений. Несмотря на порядок в комнате, на ее кровати царит хаотичный беспорядок. Смятые подушки, одеяло и плед — все спутано. Мне хорошо знакомо это зрелище.
Беспорядочная постель бессонницы.
Я укладываю ее в кровать. Она отстраняется от меня, зарывается лицом в подушки, выгибаясь всем телом. Мой взгляд падает на изгиб ее попки, на блеск ее шелковых шортиков. Я быстро натягиваю на нее одеяла, выключаю лампу и выхожу из спальни, закрыв за собой дверь.
Я вздыхаю и качаю головой. Нужно быть настоящим куском дерьма, чтобы подглядывать за сестрой своего друга, пока она спит. Пришло время для еще одной порции ненависти к себе и ледяного душа.
Он не приносит мне облегчения. Но я сразу же засыпаю, а это, черт возьми, уже кое-что, я думаю.
На следующее утро я просыпаюсь от запаха кофе и звука шагов. Я переворачиваюсь в постели и приоткрываю один глаз. Захара пересекает мою комнату в черном шерстяном платье и жемчужном ожерелье, в руках у нее две чашки кофе. Она ставит одну из них на прикроватную тумбочку, и солнечный свет выхватывает золотые пряди в ее волосах, словно она — существо из лучшего мира.
— Ты придешь на мой день рождения или нет? — спрашивает она, как будто мы находимся в середине разговора.
Я тру костяшками пальцев глаза, пытаясь сообразить, который сейчас час, день и даже год.
— Когда?
— В пятницу. В La Brindille. Это будет небольшое собрание, чуть меньше сотни человек, ужин, напитки и танцы. Ничего особенного.
Я точно знаю, как богатые дети празднуют свои дни рождения, просто не могу понять, пытается ли она солгать или просто обманывает себя. В любом случае, это неважно.
— Я приду, — говорю я.
— Хорошо, — говорит она и коротко кивает. — Хорошо. Ну что ж. Увидимся там?
Я сажусь и потягиваюсь. — Я отвезу тебя, если хочешь.
Она поджимает губы, колеблется, потом: — У меня свидание.
— Да? — говорю я, задыхаясь от смеха.