После того как я выплакалась и рыдания в моей груди утихли настолько, что я могу строить полноценные предложения, я беру Якова за руку и веду его в ванную. Он садится на край ванны, а я встаю перед ним, обнимая одной рукой его подбородок. Другой рукой я аккуратно наношу гель "Arnica" на его синяки.
Если больно или жжет, Яков этого не показывает. Он сидит спокойно, послушно и умиротворенно, как хорошо выдрессированная собака. Я заглядываю ему в глаза.
— Все в порядке? — шепчу я, смахивая влажные полоски арники в черные впадины под его глазами.
— Да.
— Ты уверен, что мы не можем поехать в больницу?
— Нет необходимости. — Затем, мгновение спустя: — Со мной все будет в порядке.
Я ничего не говорю. В горле стоит комок, который я пытаюсь загнать обратно, я не хочу снова плакать. Я хочу быть сильной для него, заботиться о нем так, как он всегда заботится обо мне.
Когда я тянусь к подолу его толстовки, он на мгновение замирает, прежде чем поднять руки. Я стягиваю грязную одежду через голову и бросаю ее в корзину для белья. Я с трудом сдерживаю шок. Его грудь под всеми татуировками представляет собой пеструю карту синего, фиолетового и коричневого цветов. По бокам его рук и плеч расплываются ярко-красные рубцы. Я тяжело сглатываю, глаза горят, и наклоняюсь к нему. На этот раз я не могу сдержать хриплый крик, который вырывается у меня изо рта.
Кожа на его спине испещрена сердитыми красными пятнами. В некоторых местах удары были нанесены с такой силой, что кожа открылась: зияющие красные раны затянулись темными сгустками свернувшейся крови.
Рука Якова обхватывает мое запястье, и он снова притягивает меня к себе.
— Выглядит хуже, чем есть, — говорит он.
Я качаю головой, глаза горят. — Ты не лжешь мне, помнишь?
Он улыбается, улыбка, от которой у меня в груди все сворачивается. — Я сильнее, чем кажусь. Собака, которая может выдержать побои.
— Собаки не заслуживают побоев, — говорю я ему, голос срывается. — И ты не собака.
— Не собака? — бормочет он с легким смешком, который заставляет его тут же поморщиться от боли. — Ты повысила мне квалификацию, Колючка?
Жаль, что у меня нет такой стойкости; я бы не смогла сейчас смеяться, даже если бы попыталась. Я едва сдерживаюсь, чтобы не разрыдаться снова и снова.
Я заставляю себя сосредоточиться на задании. Я заставляю его сесть лицом внутрь ванны, очищаю раны и перевязываю их, как могу. Он молчит все это время, сидит неподвижно, не издавая ни звука, когда я протираю антисептиком его раны. Я первая нарушаю тишину.
— Кто это с тобой сделал?
— Ты знаешь, кто, — вздыхает он.
Его отец, снова его отец. Кусок дерьма, прискорбный, презренный, чудовищный отец. Я думаю о своем, о том, сколько боли он причинил мне, ни разу не прикоснувшись ко мне. Я думаю об отце Якова — какую ненависть он должен испытывать к Якову, чтобы так с ним поступить. Как может отец так сильно ненавидеть собственного сына? Как может кто-то ненавидеть кого-то настолько, чтобы так с ним поступить?
— Почему? — спрашиваю я. — Или ему не нужна причина?
— Он хотел, чтобы я убил двух журналистов. Я этого не сделал.
Мы замираем в молчании еще на одно долгое мгновение. Я даже не знаю, что на это сказать. Я всегда знала, что Яков живет жестокой жизнью, именно той, от которой меня укрывали.
Но, услышав это в такой резкой форме, я чувствую, что это жестоко реально. Яков не более прирожденный убийца, чем я. Как мог его отец требовать от него такого? Как он мог допустить, чтобы это сошло ему с рук?
— Может, мы обратимся в полицию? Или…
— Нет. Мы не можем.
— Но мы должны что-то сделать, я могу поговорить с отцом, сказать ему…
Яков разворачивается и встает. Я отступаю назад, умоляюще глядя на него. Я не могу не помочь ему, не могу просто сидеть и ничего не делать.
— Захара. Все будет хорошо. Хорошо? — Он берет мое лицо в свои руки с ужасной нежностью. — Я никогда не лгал тебе — помнишь?
Я киваю, но я так потеряна и напугана, как никогда раньше. Все мои проблемы — все, что я считала проблемами, — вдруг кажутся такими маленькими и незначительными.
Яков проводит большими пальцами по моим ресницам, смахивая набежавшие слезы. Затем он обхватывает меня руками, крепко прижимая к своей ушибленной груди. Я чувствую, как его губы крепко прижимаются к моей макушке. Он говорит в моей голове, снова и снова повторяя.
— Все будет хорошо.
Он не протестует, когда я веду его в свою постель; мне и в голову не пришло бы отпустить его обратно в свою. Я откидываю одеяла и помогаю ему лечь. Он лежит на боку, его спина, вероятно, слишком болит, чтобы на нее опираться. Я сворачиваюсь калачиком прямо у него на груди, его руки обхватывают меня, а мое лицо прижимается к его шее. От него пахнет кровью и дезинфицирующими средствами. Но его кожа, как всегда, теплая, излучающая тепло, как пламя.
Он быстро засыпает — почти сразу. Я засыпаю вслед за ним, измученная плачем и переживаниями, измученная облегчением от того, что он вернулся, что он в безопасности, прямо здесь, в моей постели.