Я просыпаюсь позже, не зная, как долго я спала. Яков все еще спит, и я откидываю голову на подушку, чтобы посмотреть на него. Как это получилось, что я впервые вижу Якова спящим? Почему все должно быть именно так, когда я едва могу различить его черты сквозь синяки?
Я провожу пальцами по его щекам, носу, окровавленным губам. Я даю себе клятву любить каждую его раненую часть, сотней поцелуев покрывать каждое место, где есть синяк или порез.
Я клянусь себе осыпать Якова Кавински такой любовью, что он не будет знать, что с ней делать. И я клянусь себе заставлять его улыбаться и смеяться. Я всегда была одержима идеей быть любимой, быть счастливой. Но ничто из этого не было так важно, как это. Убедиться, что Яков любим, убедиться, что Яков счастлив.
Через некоторое время он просыпается, медленно моргая. Он пытается пошевелиться, но, кажется, вспоминает, что не может лежать на спине, и падает вперед. Я подхватываю его на руки, и его тяжесть ложится мне на сердце.
— Как ты себя чувствуешь? — спрашиваю я, мое дыхание прерывается из-за его веса.
— Как будто меня переехал поезд, я встал, а потом меня переехал другой поезд, идущий в противоположном направлении.
— Так хорошо? — облегченно говорю я.
— Потрясающе, — говорит он с хриплым смехом. — Я чувствую себя чертовски потрясающе.
Захара
Всю следующую неделю Яков борется со мной, а я с ним. Он борется со мной, когда я пытаюсь обработать его раны, борется со мной, когда я пытаюсь запретить ему курить сигареты и заниматься спортом. Он борется со мной, когда я пропускаю занятия и уроки.
— Ты не обязана за мной ухаживать, — говорит он мне однажды днем, когда я меняю ему повязки.
— А кто еще будет это делать? — отвечаю я. — Все медсестры и врачи в больнице, в которую ты отказываешься идти?
— Тело исцеляет себя само, — бормочет он.
— Но с небольшой помощью оно делает это лучше. Серьезно, я начинаю понимать, почему ты выглядишь так, как выглядишь.
— Как дерьмо?
Я ткнула его в плечо. — Хватит ловить комплименты.
Когда он не борется со мной и не заставляет меня бороться с ним в ответ, мы занимаемся другими вещами. Мы сидим за кухонным столом, едим пирожные и пытаемся разобраться с Платоном, чтобы он смог наконец дочитать книгу. Яков с тоской наблюдает за тем, как я поливаю и протираю пыль с растений, или погружается в сон, пока я пишу диссертацию или читаю ему роман. Иногда мы просто лежим на диване и смотрим исторические драмы, а мое тело удобно прилегает к его боку.
Ночью он спит в моей постели. Одна только мысль о том, что он вернется в свою комнату, — личное оскорбление. Я знаю, что в конце концов он попытается. Однажды ночью он просто придет туда и уснет, а когда я его переспорю, он скажет какую-нибудь глупость о том, что не должен спать в кровати младшей сестры своего лучшего друга.
Но мне нравится, когда он в моей кровати. Мне нравится твердость его тела, тепло, которое оно излучает. Мне нравится, когда он спит на боку, а я осторожно прижимаюсь к его спине, обхватив одной рукой его талию и прижавшись лбом к татуировке в виде ножа на его спине. Мне нравится, что я чувствую, когда он в моей постели, как будто можно спать, потому что я наконец-то в безопасности.
Однажды утром я медленно, лениво просыпаюсь от грозового утра и единственного серебряного луча бледного солнечного света. Я лежу на боку, а тело Якова обхватывает мое, как печь. Его большое бедро прижато к моему, и что-то твердое упирается в изгиб моей задницы.
Я извиваюсь, сначала полагая, что это просто складка одеяла, но звук останавливает меня.
Низкий стон в горле Якова. Я замираю и жду мгновения.
Уткнувшись головой в подушку, я выгибаю спину, осторожно скользя вверх. На этот раз стон больше похож на придушенный вздох. Неужели Яков думает, что ему снится сон? А я? Трудно думать ясно, когда мне так тепло, когда он так близко, когда он такой твердый, а я такая мокрая, и все между нами так безнадежно, ужасно сложно.
Я прижимаюсь к нему, запутавшись в клубке противоречивых эмоций. Похоть и вина, отчаяние и стыд. Моя совесть и мой голод ведут войну, и мое тело — это поле боя. Почему я не должна хотеть его? Он единственный человек в мире, который видит меня такой, какая я есть, и по-прежнему хочет меня. Так почему я не могу его вернуть? Почему я не могу получить его?
— Захара.
Слоги моего имени прозвучали невнятно и резко, когда его руки сжались на моих бедрах. Его голос хриплый со сна, но движение, которым он отталкивает меня, твердое и властное.
— Нет. — Я поворачиваюсь и обхватываю его за шею, прижимаясь ближе. Сколько бы он ни отталкивал меня, его тело говорит мне правду о том, что он чувствует. Я целую уголок его челюсти. — Пожалуйста.
Я опускаюсь между нами и просовываю руку в его боксеры. Он полный, твердый и теплый в моей руке, и я наблюдаю, как подергиваются мышцы его челюстей, когда он сдерживает стон.