Ненадолго поднявшись, Боголюбин сидел у окна. Белый Храм был виден, телеги у ограды и кусок реки с чёрными палубными надстройками «Новой России». Издалека тянулась на деревню большая туча, рваными краями гасила солнце, но свет ещё пробивался, жёлтым зерном рассыпаясь на воду, перепаханную ветром, на поля и огороды…
Во дворе щеколда звякнула.
Моряк вошел в избу.
Русская печь топилась – прогорала, потрескивая углями. Вкусно пахло стряпниной. От некрашеных чистых, ножами скобленых полов – необычайно светло.
Заметив седогривого старца, Волков почтительно поздоровался, перетаптываясь у порога. Хозяин промолчал, только вздохнул, увидев моряка – одного из грабителей храма.
Следом за этим непрошеным гостем попадья появилась.
– Ипатыч, родненький, полежать ещё надобно, – забеспокоилась она и скрылась за шторку, достала сухое белье, заставила матроса переодеться.
Священник встал, вздыхая, головою матицу едва не подпёр – высокий, хотя и сутулый. Лицо обвито негустою серой бородой. Глаза печальные, глубокие. Волков посмотрел в них – и сердце почему-то больно ёкнуло…
Под потолком висела керосиновая лампа. Боголюбин забыл про нее и, отходя от стола, ударился широким лбом, аж стекло задребезжало и всплеснулся керосин.
– Повесила, прости, господи! Сколь говорил: убрать! – раздраженно прошептал Ипат Ипатович, покидая горницу.
Попадья рукой остановила раскачавшуюся лампу. Посмотрела на двери – хозяин хлопком закрыл. Засуетившись около стола, старуха предложила чайку попить, погреться, но моряк отказался – некогда. И тут же согласился: не хотелось уходить отсюда. Знакомясь, он оглядывал уютно прибранную горницу: иконы, фотографии, картину в позолоченном багете – «Возвращение блудного сына». Это была репродукция знаменитого Рембрандта, сюжет новозаветной притчи, который вдруг показался моряку не притчей Нового Завета, а притчей Новой России.
Что-то мистическое, что-то необъяснимое опять разволновало его сердце.
Много ездил он, бродил из края в край, как вот этот блудный сын, что на картине. Ходил-бродил он по морям и континентам, но только здесь впервые вдруг возникло ощущение, будто он
– Да что ты будешь делать! – забывшись, моряк ударил кулаком по столу.
Хозяйка вздрогнула, спросила удивленно:
– Что такое, внучек? Обжёгся чаем?
Виновато улыбнувшись, Волков отодвинул стакан и выдохнул мучительно-счастливо:
– Обжегся… Да не чаем! Нет! Эх, я и сам бы знать хотел, в чём дело… Спасибо, согрелся душою!.. – Он посмотрел на штаны, в которые пришлось облачиться. – Ладно, пойду. Клеши мои подсохнут – заберу.
– Приходи, приходи. Ты, можа, молочка попил бы? Нет? Ну, с богом. Ступай. – Старуха покачала головой, приглядываясь. – Как ты похож, как похож на Грибоню нашего… Царство ему небесное…
Матрос её не понял. Пожав плечами, вышел из сеней.
Священник сидел у крыльца, свежим воздухом дышал, угрюмо глядя в землю. Покосившись на крепкие матросские ботинки, подытожил печально:
– Затоптали, значит? Управились?
– Кого затоптали? – Волков тоже покосился на свои ботинки.
– Я говорю: всё, значит? Нету Бога?
– Аа-а, вот вы о чём. Ну, это… приказ, – неуверенно ответил Василий.
– А прикажут если мать с отцом сгубить? Как тогда?
– У меня их нет! – с вызовом сказал моряк. – Так что не надо мне давить на психику!
Боголюбин после этого смягчился.
– А сам-то чей? Родился где?
– Далеко, отсюда не видать. В Турции, на корабле родился.
– Турок, что ли?
– Сам ты… – Волков спохватился, замолчал и закончил другим, уважительным тоном. – Нет, я русский. Вы ни это… Не надо серчать на меня. Лично я, допустим, и не собирался вашего бога затаптывать. Даже наоборот: очень приглянулась мне ваша белая храмина.
– Не только тебе приглянулась. Вон сколько их налетело… с наганами, саблями…
– Да там один с наганом. И тот придурок, что с него возьмёшь? – Волков опустился на крыльцо – рядом со священником. – У вас тут хорошо.
– Было хорошо. А теперь вот… – Ипат Ипатыч посмотрел в сторону храма. – Хорошего мало.
Волков промолчал, разглядывая двор и опять ловя себя на странном, мистическом ощущении: словно бы всё это было не только знакомое – родное.
Двор был чистый, ухоженный. Калина росла в палисаднике, увесистыми гроздьями навалясь на ограду. Цветочная клумба разбита в углу – белые какие-то крупные цветы уже морозцем придавило, только два георгина бодрячками держались ещё.
Моряк папиросы достал, закурил, но душистый дукатовский дым показался Боголюбину противным, и Василий перестал курить…
Незаметно разговорились. Священник подробно поведал историю возникновения белого храма. (Упомянул о Грибоне). И Волков, обычно скрытный, малоразговорчивый, рассказал историю своей короткой, в общем-то, гулевой житухе, богатой приключениями и впечатлениями. Говорил он легко и откровенно – как на исповеди.
Ветер в кучу скатывал тучи за рекою. Небо становилось пепельным, низким. Дождливая серая морось подбиралась к меркнущему храму, накрывала крест на главной колокольне.
