Смущённый парень ступил на берег, покрытый жёлтым спорышом, клевером, присыпанный красным кленовым и берёзовым палым листом, захрустевшим под башмаками.
Ступил моряк на берег – и солнце неожиданно из-за облака проглянуло. Конечно, это было простое совпадение, но всё-таки Волков не мог не отметить: первые шаги по берегу словно озарились яркими лучами.
Поднявшись на пригорок, он увидел россыпь тёмных сиротливых изб, словно сбежавшихся со всего острова к белому храму… Необъяснимое, странное чувство, мистическое что-то, неведомое ранее, заставило его остановиться, дрогнуть сердцем и подумать, что когда-то он уже был на этом острове. Был!.. Он уже видел этот Белый Храм, тёмные избы на бугре, огороды, зелёное поле озимых, квадратной заплатой лежащее возле проселка… Он всё это видел! И даже как будто ходил по этой старенькой дороге, вьющейся между скирдами… Когда ходил? В другой какой-то жизни? Или во сне? Или что это такое? Что за наваждение? Он как будто знал и всей душой любил эти простые, милые картины, только в далёком далеке отшибло память: сколько ни мучайся теперь – не вспомнишь…
Собаки лаяли во всех концах Сторожевого, слышался женский плач, глухая ругань мужика, скрип тележных колёс и фырчанье лошадей.
От Свято-Никольского храма с пригорка накатом шли к обрывистому берегу тяжёлые подводы, громыхая на колдобинах. Парни с парохода, краснея от натуги, покряхтывая, погрузили первый сундук, по бокам украшенный прорезным каким-то старинным кружевом с белой, зелёной и голубоватой эмалью; по центру каждой прорези – золотой цветок тюльпана с камнем-изумрудом в виде капельки росы.
Шлюпка отчалила к пароходу. Вторая – порожняком – бежала ей навстречу, управляемая пузатым боцманом, облаченным в грязный тельник, черный флотский френч без пуговиц – всё равно не сходится на животе.
Василий Волков, широко расставив ноги в матросских грубых башмаках, продолжал стоять на берегу, наслаждаясь ароматом подстывшей земли, по-осеннему грустным, горьковатым от прелого листа… Волков растерянно улыбался чему-то и не мог насмотреться на храм… Стая ворон кружилась над крестами, над золотом высоких куполов. Горланя, снижаясь, вороньё расселось на кривых деревьях, словно специально растущих возле храма, – подчеркнуть прямизну его, устремленность в небо.
Боцман Ярыга выбрался из шлюпки – рыжеватый, грузный бывший флотский комиссар, у которого «полное пузо всяких матерков».
– Волков! Ты какого тут… – сразу начал он комиссарить. – Стоишь, ворон считаешь на колокольне! В рот и в нос ей табаку и перцу! Тебя зачем отправили сюда?!
Раньше Волков затыкал боцманскую глотку – до кулаков порою доходило. Но сейчас только молча зыркнул на Ярыгу и пошёл враскачку – помогать морякам.
Не дождавшись привычного отпора, боцман осёкся посредине гневной речи, поправил именной старый маузер, в деревянной обшарпанной кобуре болтающийся возле колена.
– Скоты, якорь на ногу! Мать вашу и батьку! – продолжал Ярыга чехвостить по привычке, глядя вослед моряку. – Распоясались, дальше некуда! Стоит… приехал к тёще на блины!
Деревня шумела, охваченная нездоровым азартом одних её жителей, горем и паникой – других и бесовским разгулом остального люда.
Сменяя друг друга, всё новые и новые подводы подъезжали из глубины Сторожевого; телеги были приготовлены заранее.
Волков, будто заводной – бездумно, тупо, яростно – хватался за медные и подсеребренные литые ручки сундуков, плечо подставлял под железный, в тело врезавшийся угол. Не обращал внимания на тяжесть, от которой ноги в прибрежный песок уходили по щиколотку. Работал на совесть: напрягался хребтом, всеми жилами.
Внешне всё было нормально – трудится моряк. А вот внутри…
Сердце его, душа, изумлённые, ошалевшие с первой минуты, как ступил на остров, не могли успокоиться… В конце концов, он бросил какую-то громоздкую поклажу. Да так «удачно» бросил – чуть не покалечил моряка, работавшего в паре с ним.
– Ты что? Охренел? – рассердился напарник, пританцовывая на одной ноге – вторую чуть сундук не оттоптал.
– Да что-то у меня… – Василий, не договорив, махнул рукой. – Прости, браток…
Он растерянно побрел от шлюпки – опять же глядя на Белый Храм. Глядел и медленно шагал вдоль берега. Поскользнулся на гладких камнях и упал на мелководье, где плавали красно-жёлтые кораблики листьев. И, вместо того, чтобы выскочить мигом, он как-то странно замешкался, продолжая пялиться на Белый Храм…
Парни из команды расхохотались.
– Волк! – закричали. – Ты что? Решил рыбешку половить хвостом?
– Ушица нынче будет, братцы!
– Ага! Из-под хвоста!
– Вася, дуй на пароход, сушись, – посоветовали.
– Куда – сушись? Куда?! – разбушевался подоспевший боцман. – Под завязку нагружено! Утопить хотите народное добро? Под трибунал отдам! – грозился Ярыга, машинально расстёгивая кобуру. – Эй, на веслах! Отчаливай! Без разговоров! На ветерке просушится… моряк в пеленках!
И вновь он промолчал на боцманскую ругань. Стоял, отряхивая брюки сзади. Сконфуженно улыбался.
