О, это была славная пора! Незабываемая!.. Аргентина, Африка, Индия, Марокко, Сингапур… Все краски мира вспыхнули перед глазами! Ушей коснулось пенье райской птицы, музыка и речь всего Земного Шара! Как свои пять заскорузлых пальцев он теперь знал горбатые просторы океанов. Он помнил, где и какие муссоны встречаются; где нижние пассаты, где верхние между Атлантическим и Тихим океанами могут пойматься в паруса. И где, за каким «поворотом девятого вала» бригантину караулят циклоны – словно сильные и страшные циклопы: налетят, валяя сбоку набок беззащитный бриг, обдерут парусину, с корнем вывернут фок-мачту, грот или бизань, или все три сметут за борт, как спички, обрекая растерзанный бриг на медленную смерть в пустынных водах… С точностью до кабельтовых мог сказать Грибоня, где мангровые заросли у берегов, где коварные коралловые рифы, где в лазурном поле пасутся белые стада айсбергов… Вдоволь побродил он в пампасах, в зарослях оливки и фисташки. До бронзового звона он пожарился на раскалённых песках, помечтал под звёздами Южного Креста и под карликовой пальмой дум серьёзную думу обдумывал о жизни своей и о жизни всего человечества…
Красота, казалось бы! Что ещё надобно сердцу? А сердцу нужна родина, ребята, без неё сатанеют и стынут сердца человечьи!
Все, кто рядом с ним бродил морями-океанами, рано или поздно клонились к берегу, у всех была надёжа и опора – далёкая, в дым и туман завернутая родина, дом какой-нибудь под берёзами, под ракитами, сараюха, крытая золотой соломой…
А ему вспоминались дикая тайга, горы, ледники, закинутые выше облаков, волчье логово и стынущая волчья кровь на чернотропах… Разве это родина? Нет, что-то здесь не так. Он шкурой чувствовал: не там его истоки и родичи – не волки.
Но клеймо прошедших «волчьих» лет было заметно, и неспроста во многих кабаках, тавернах его знали под короткой грозной кличкой – Волк: в драках был бесстрашен, беспощаден и непредсказуем. Ножей, кастетов не признавал, но мог в порыве ярости зубами выдрать глотку у противника или молниеносным ударом ногтей, как бритвой, распороть сонную артерию врага, и алчно облизнуться на хлещущую кровь – не прочь попить бы!.. В драках волос у него дыбом на затылке топорщился. Поврежденный шейный позвонок (во время шторма рея обломилась) сильно ограничивал движение головы.
В общем, не зря к нему прилипла эта кличка – Волк. Одинокий. Страшный. Ни родины у Волка, ни семьи. Женщин презирал он с той поры, когда однажды пьяные матросы в ночном порту навалились на дородную шлюху, и юнгу заставили… Долго потом он не мог забыть омерзения. Гнал от себя продажных портовских подруг, любящих не столько моряков, сколько их деньги и заморское тряпьё. Да женщины его и сами сторонились: сильный мрачный взгляд его словно электрическим разрядом бил по сердцу – отталкивал. Сразу было видно, что этот человек не для семьи природой создан, а для чего-то другого: для бездомной воли, больших дорог, разбоя и для какой-то бесконечной муки, не выразимой словами.
Но известно: любовь зла – полюбишь и козла. Так почему же Волка полюбить нельзя? Нашлась такая женщина – влюбилась, на край света пошла за ним. Он сначала ей спокойно объяснял, говорил, что «девушка адресом ошиблась». Потом ругал, нахально прогонял и даже колотил во хмелю – и всё равно не мог избавиться от кареглазой преданной креолки.
Согрела его женщина. И тронулся тяжёлый лёд в его душе. И потеплел человек. Даже сам себя не узнал, бреясь как-то утром, глядя в зеркало и думая: «Ну и рожа! Сияет, как новая рында!.. Рында с ушами! А у креолки животик растёт. Хату, что ли, где-нибудь купить, кур завести – благодать…»
«Рында с ушами» сияла недолго. Характер чёрта с два переиначишь.
Парус, беременный ветром, снова подхватил его, и до скончанья дней носил по всем морям и океанам. И неизвестно, где, когда Грибоня бросил якорь, а точнее говоря, мертвяк или мёртвый якорь – постоянный.
И вот – промчались годы… Бури над русскою землёй промчались – революция, гражданская война и ещё какая-то лихая сатана… И наступило замирение, затишье. Надолго, нет ли – неизвестно. Только тихо было. Хорошо. Пригревало солнышко, не летнее уже, но тем не менее…
Осенним тихим утром на стрелке острова Сторожевого появился огромный, свежей краской пахнущий, колёсный пароход «Новая Россия». Густой гудок ударил в небо, как из пушки, – эхо разгулялось над рекой, словно ещё с десяток пароходов идут караваном…
В Сторожевом залаяли собаки, всполошились гуси. Седой рыбак, сидевший на берегу, глазами терпеливо стерегущий поплавки, забыл про удочки, поднялся и, приветствуя плывущую громаду, сдернул шапку и надломился в подобострастном поклоне, затем всплеснул руками и побежал, но поздно: крупная рыбина заглотила крючок – метнулась от берега и потащила удочку на стрежень.
Капитан стоял на мостике, в бинокль изучал фарватер. Вода упала – обнажились гранитные клыки на перекате.
