Остров, сильными стеклами притянутый к глазам, кажется, был в трёх шагах: переулки, избы, на окошках белая и красная герань; опустевшие поля за огородами; чёрные приземистые баньки у реки…
Но всё это в глаза бросалось – после.
А сначала – Белый Храм, поднявшийся под хмурые сырые небеса, манил к себе, приковывал внимание, и до тех пор не отпускал, покуда сердце не наполнится восторгом. И лишь потом – с восторгом, со светлым чувством – мог человек разглядывать и неказистые мосточки у реки, и сараюхи, и проулки, тонущие в слякоти, и серебро остуженных берёз, плакучей веткой никнущих на прясло… И в этой тихой грусти, без которой невозможно видеть русские просторы, всегда сквозило радостное что-то, несказанное, идущее от таких вот белых храмов и церквей, и незаметно вносящее в помыслы, во всю жизнь благостное чувство равновесия и необходимости твоего земного бытия.
На крутояре с красновато-ржавыми отвалами глины стоял народ.
Встречали «Новую Россию» настороженно: сгорбленные фигуры, тяжко опустившиеся руки, измаянные вечным крестьянским трудом, серьёзные лица с насупленными бровями; в глубину зрачков забитый страх перед неизвестностью и неотвратимостью грядущего.
И только ребятишки бесновались: подпрыгивали от нетерпения, влезали на деревья, чтобы лучше разглядеть пыхтящую громаду, и затихали вдруг под суровым, непривычным взглядом старших.
Жизнерадостный, улыбчивый капитан Бернар Анатоуль – потомок пленных обрусевших французов, которые после Бородинского сражения 1812 года попали в беловодские края. Бернар был любопытен от природы и всегда с удовольствием рассматривал малознакомые или вовсе незнакомые места.
Белый Храм на острове понравился ему – как произведение искусства, но не более того; Белый Храм не отозвался в душе у него, да и не мог, наверно, отозваться возвышенным восторгом.
– Малый вперед! Самый малый! – с хорошим, приятным акцентом приказывал Бернар, убирая бинокль от глаз. Надраенный медный раструб корабельного телеграфа, сияя солнцем, кидал весёлых зайчиков на бритый подбородок капитана, на глаза, насторожённо следившие за моряком, измеряющим глубину.
– Эй, на лоте! Не дремать! – для пущей строгости прикрикнул капитан на лотового моряка. – Сколько там?
– Пять футов…
Лотовой моряк – Василий Волков – находился на самом носу парохода: деревянным шестом дно прощупывал. Старались подойти поближе к берегу: предстояло на вёслах – туда и обратно – горбатиться в шлюпках.
Длинный тонкий лот всё громче по камням колотил. Глубина уменьшалась. Приближавшийся берег уже опрокинуто отражался в воде – зелень деревьев, пёстрые одежды людей.
Через минуту, повернувшись к мостику, Волков пронзительно свистнул и руки над головой скрестил.
– Капитан! – прокричал он. – Приехали!
– Стоп машина! – скомандовал Бернар, наклоняясь над раструбом телеграфа.
Дым посветлел над огромной трубой. В недрах, под железной чистой палубой, прекратился грохот паровиков, но колеса ещё продолжали по инерции вращаться, и на белёсых, о воду истёршихся плицах заболтались лохмотья грязной околодонной тины.
Гранитные клыки подсунулись под самый борт.
– Якорь! Быстро! – рассвирепел капитан. – Что чешетесь!? Уже как на телеге едем – по земле!
Разматывая цепь на барабане, заскрежетала лебедка: ржавые звенья через клюз поползли, повизгивая. Якорь многотонной бомбой вскинул воду – глухо толкнулся в каменное дно, распугавши какую-то рыбёшку; серебристая стайка сверкнула под бортом.
Строптиво двигаясь вперед, натягивая цепь, «Новая Россия» громоздко развернулась и встала против течения.
– Шлюпки на воду! – скомандовал капитан. – Волков! Старшим пойдешь с первой партией!
– Понял. Иду… – отозвался Василий.
И засмотрелся на золоченые главы белого стройного храма. Утреннее солнце занялось над колокольней: кресты, озаренные светом, и луковицы горели празднично; облака, бредущие нестройной вереницей, ненадолго скрадывали свет, позолота мгновенно гасла, будто хищная рука её сдирала.
– Волков! Мать твою! – рявкнул боцман над ухом. – Что было сказано?!
– А? Что?.. – Моряк, будто спросонья, головой встряхнул. – Бегу…
Под бортом шлюпка поджидала. Две пары вёсел взлетели вверх, курлыкнули и распороли волну.
Сидя на румпеле, молодцеватый Василий, русый, крутолобый, с волевым лицом, взял чуть выше – всё равно течение снесёт. Несколько минут он правил на причальный брус под берегом, потом поднял глаза, опять уставился на Белый Храм, и обо всем забыл…
Что это с ним сегодня? Мало ли он видел церквей и белых храмов на Руси и за далёкими пределами? Он успел побродить по морям – дай бог каждому. Он чудо света видел, и не одно. Только что такое чудо света? Во всяком чуде есть изумление, но нету преклонения, как, например, перед вот этим белым храмом, который словно бы знаком уже давно…
Шлюпка, разрезая встречную волну, подбежала к берегу и, поскольку рулевой не предупредил гребцов, – сильно клюнула кованым носом в деревянный брус: моряки, сидящие за вёслами спиной к причалу, повалились друг на друга, закричали вразнобой:
– Васька! Волк тебя кусай! Заснул?!
