– Прошлым летом вам удалось чего-нибудь добиться?
– О господи. Жуткий был тип. Пришлось другого подыскивать. Уже не в школе. В Афинах.
– А Леверье?
При воспоминании о нем Джун не сдержала теплой улыбки.
– Джон… – Тронула меня за руку. – Это долгая история. Давайте завтра. Теперь ваша очередь рассказывать. Как же все-таки… ну, это несчастье случилось?
И я рассказал об Алисон подробнее. Дескать, при встрече в Афинах я себя повел безукоризненно. Просто Алисон слишком стойко держалась, так что я и представить не мог, до какой степени она потрясена.
– А прежде она на самоубийство не покушалась?
– Ни единого раза. Наоборот, казалось, она-то, как никто, умеет мириться с неизбежным.
– А приступы депре…
– Никогда.
– Да, с женщинами такое случается. Без видимых причин. Ужаснее всего, что при этом они, как правило, не собираются умирать по-настоящему.
– Она, к сожалению, собиралась.
– Возможно. В таком случае весь процесс был загнан в подсознание. Хотя, в общем, симптомы-то не могли не проявиться… И уж определенно вам скажу: разрыв с любовником – причина недостаточная, тут еще что-то наложилось.
– Хотелось бы в это верить.
– Вы ей, по крайней мере, ни словечком не соврали. – Порывисто сжала мою ладонь. – А значит, ваша совесть чиста.
Мы наконец добрались до дома, и как раз вовремя: с неба брызнули первые капли, еще редкие, но крупные. По всему, главный свой удар буря нацелила именно на остров. Джун толкнула створку ворот и повела меня по садовой дорожке. Вынула ключ, отперла парадную дверь. В прихожей горел свет. Правда, нить лампочки то и дело тускнела, не в силах противостоять электрическим вихрям в вышине. Джун изогнулась, с какой-то робостью чмокнула меня в щеку.
– Подождите тут. Она, наверно, уснула. Я мигом.
Взбежала по лестнице, скрылась в боковом коридоре. Я расслышал стук, негромкий зов: «Жюли!» Звук открываемой и закрываемой двери. Тишина. Гром и молния за окном; в стекла ударил дождь, теперь уже проливной; по ногам потянуло холодом. Прошло две минуты. Незримая дверь наверху отворилась.
Жюли вышла на площадку первой – босая, в черном кимоно поверх белой ночной сорочки. Застыла у перил, горестно глядя на меня; сбежала по лестнице.
– Ах, Николас.
Упала мне на грудь. Мы даже не поцеловались. Джун улыбнулась мне с верхней ступеньки. Жюли отстранилась на расстояние вытянутых рук, пытливо посмотрела в лице.
– Как ты мог молчать?
– Сам не знаю.
Вновь приникла, словно утрата постигла не меня, а ее. Я потрепал ее по спине. Джун послала мне воздушный поцелуй – сестринское благословение – и удалилась.
– Джун все тебе рассказала?
–Да.
– Все-все?
– Все, я думаю, не успела.
Крепче прижалась ко мне.
– Какое счастье, что это позади.
– Проси прощения за воскресное, – шутливо сказал я, но вид у нее сделался и впрямь виноватый.
– До чего ж противно было, – протянула умоляюще.
– Николас, я им едва не испортила все. Честное слово. Чуть не умерла, все думала: вот сейчас, сейчас…
– Что-то я не заметил, чтоб ты помирала.
– Держалась только тем, что терпеть совсем чуть-чуть оставалось.
– Оказывается, ты здесь в первый раз, как и я?
– Ив последний. По новой я не снесу. Особенно теперь… – И опять глаза молят о снисхождении и сочувствии. – Джун такой туман вокруг тутошних дел развела. Должна ж я была поглядеть!
– Все хорошо, что хорошо кончается.
Снова прижалась ко мне.
– В главном я не врала.
– Смотря что считать главным.
Нашарила мою ладонь, слегка ущипнула: не шути так. Перешла на шепот:
– Не идти же тебе назад в школу по такой погоде. – И, после паузы: – А мне одной страшно: гремит, сверкает.
– Откровенность за откровенность. Мне одному тоже страшно.
Тут мы смолкли, но разговор наш продолжался; затем Жюли взяла меня за руку и потянула наверх. Мы очутились у комнаты, где я устраивал обыск три дня назад. У порога она замешкалась, стушевалась, смеясь над собственной нерешительностью, но и гордясь ею.
– Повтори, что я сказала в воскресенье.
– С тех пор, как с тобой познакомился, я и думать забыл, как было с другими.
Потупилась.
– Дальше чары бессильны.
– Я всегда знал, что мы с тобой не кто-нибудь, а Миранда и Фердинанд.
