– А от вас и не требовалось. – Снова скользящая улыбка. – Вообразите шахматиста, который не стремится победить, а лишь наблюдает за реакцией партнера на очередной ход.
– Что это за глупости насчет Лилии и Розы?
– Это не имена, а прозвища. В колоде таро есть карта под названием «волхв». Чародей, волшебник. Цветки лилии и розы – его постоянные атрибуты.
Мы миновали гостиницу и очутились на площадке с видом на новую гавань. Грозовые сполохи выхватывали из темноты наглухо задраенные фасады домов, в мертвенном свете казавшиеся картонными… и рассказ Джун похож был на вспышки молний: сцена то высвечивается до дна, то заволакивается мраком былых сомнений. Но буря приближалась, и сияние постепенно торжествовало над тьмой.
– Почему вы раньше Жюли сюда не брали?
– Ее личная жизнь оставляла… впрочем, она, наверно, рассказывала.
– Она-то в Кембридже училась?
– Да. Роман с Эндрю потерпел крах. Она никак не могла оправиться. И я подумала, что поездка сюда пойдет ей на пользу. А Мориса привлекали богатые возможности использования двойняшек. Это вторая причина.
– Мне так и полагалось в нее втюриться?
Замялась.
– На протяжении опыта никому, по существу, ничего не «полагается». Эмоции управляемы, но половое влечение к кому-то внушить человеку нельзя. Как нельзя и вытравить.
– Уткнулась взглядом под ноги, в булыжную мостовую. –
Влечение зарождается само по себе, Николас. Его не предусмотришь. Если хотите, белая мышь в чем-то равноправна с исследователем. От ее воли контур лабиринта зависит в не меньшей степени. Пусть ей самой это и невдомек, как вам было невдомек. – Помолчав, весело сообщила: – Открою еще секрет. Жюли не нравился наш воскресный план. С похищением. Честно говоря, мы вовсе не рассчитывали, что она его выполнит. Однако выполнила.
Я немедля припомнил, с каким жаром Жюли отказалась спускаться в то чертово подземное убежище, пока мы не перекусим, да и после еды кобенилась; а я почти насильно заставил ее спуститься.
– Если отвлечься от сценария – вы одобряете выбор сестры?
– Видели б вы предыдущего властелина ее девичьих грез. – И быстро добавила: – Нет, я пережала. Эндрю умный. Все понимает. Но он бисексуал, а все бисексуалы в любви испытывают непреодолимые трудности. Ей нужен человек, который бы… – Прикусила язычок. – Весь мой врачебный опыт подсказывает, что именно такого она в вашем лице и встретила.
Мы взбирались по бульварчику, ведущему к площадке, где расстреляли заложников.
– А россказни старика о прошлом – сплошной вымысел?
– Нет, сперва уж вы с нами поделитесь своими догадками и выводами.
– А сами-то вы знаете, как было взаправду?
Заколебалась.
– Мне кажется, в основном знаю. Знаю то, что Морис не счел нужным утаить.
Я указал на мемориальную доску, посвященную жертвам расстрела.
– А как насчет этой истории?
– Спросите у деревенских.
– Ясно, что он принимал участие в тогдашних событиях. Но вот какое участие?
Короткая пауза.
– У вас есть основания не верить его рассказу?
– Момент, когда на него низошла абсолютная свобода, описан убедительно. Но не слишком ли дорого встало откровение, восемьдесят человеческих жизней? И потом, вы говорили, он чуть не сызмальства терпеть не мог самоубийц, а одно с другим как-то не вяжется.
– Так, может, он совершил роковую ошибку, понял все превратно?
Я растерялся.
– Меня эта мысль посещала.
– А ему-то вы говорили?
– Говорил, но вскользь как-то.
Улыбнулась.
– Скорей всего, ошиблись вы, а не он. – Не дала мне ответить. – Когда я находилась… в вашем нынешнем положении, он раз целого вечера не пожалел, чтоб убить во мне веру в мой здравый смысл, в мои научные возможности, причем обставил все так, что возразить было нечего… и я наконец сломалась, только твердила как заведенная: лжешь, лжешь, я не такая. А потом смотрю – он смеется. И говорит: ну вот и ладненько.
– Хорошо б он еще во время своих садистских выкрутасов такую сладострастную морду не корчил.
– Да что вы, как раз эта манера и вызывает у испытуемого наибольшее доверие. Как сказал бы Морис, эффект нерукотворности. – Посмотрела на меня без иронии. – Ведь и эволюцией, существованием, историей мы зовем умыслы природы, человеку враждебные и, вне всякого сомнения, садистские.
– Когда он рассказывал о метатеатре, мне приходило в голову нечто подобное.
– В его курсе лекций была одна особенно популярная – об искусстве как санкционированной галлюцинации. – Гримаска. – При подборе испытуемых каждый раз боишься нарваться на кого-нибудь, кто читал его статьи на эту тему. И французов с высшим гуманитарным образованием мы поэтому за километр обходим.
– Морис – француз?
– Грек. Но родился в Александрии. Воспитывался большей частью во Франции. Отец его был очень богат. Настоящий космополит. Если я правильно поняла. Кажется, Морис взбунтовался против судьбы, какую отец ему уготовил. И в Англию, по собственным словам, поехал, чтоб спрятаться от родителей. Они запрещали ему поступать на медицинский.
– Вижу, он для вас – недосягаемый идеал.
Не замедляя шага, кивнула и тихо проговорила:
– По-моему, он величайший в мире наставник. Да что там «по-моему». Так оно и есть.
