– Забудьте все, что я наболтала. Меня зовут Джун Холмс. Ее – Жюли. И мамочка у нас с придурью, хоть и не в Серн-Эббес проживает. – Я все еще трепыхался. – Стиль-то ее, – сказала Джун. – Но письмо мы подделали.
– А Джо?
– Жюли к нему… неровно дышит. – В глазах ее проступила строгость. – Но не спит с ним, будьте покойны. – Теперь она из кожи лезла, не зная, как еще убедить меня и умилостивить. Молитвенно воздела руки. – Ну же, Николас. Прошу вас, отбросьте подозрения. Хоть ненадолго – пока не доберемся до дома. Всем святым клянусь, мы не знали, что ваша подружка умерла. Иначе сразу перестали бы вас мучить. Поверьте, это именно так. – В ней откуда-то взялись и сила воли, и красноречие; совсем другая девушка, совсем другой человек. – Едва вы увидите Жюли, вам станет ясно, что ревновать не к кому; а не станет – разрешаю утопить меня в ближайшем резервуаре.
Я не поддавался:
– Что вы сказали привратнику?
– У нас имеется чрезвычайный пароль: прекратить эксперимент.
– Эксперимент?
–Да.
– Старик на острове?
– В Бурани. Пароль ему передадут по радио.
Я увидел, как барба Василий запер калитку и отправился через сад к учительскому корпусу. Джун взглянула на него через плечо, потянула меня за руку.
– Пошли.
Ее ласковое упорство сломило мою нерешительность. Я покорно поплелся рядом; ладонь Джун наручником охватывала запястье.
– В чем суть эксперимента?
Сжала пальцы, но отвела не сразу.
– Морис лопнет от огорчения.
– Почему лопнет?
– Ну, ваша подружка сделала то, против чего он всю жизнь искал лекарство.
– Кто он такой?
Чуть помявшись, отважилась на откровенность:
– Почти тот, за кого себя выдавал на одном из этапов. – Ободряюще пожав мою кисть, отняла руку. – Отставной профессор психиатрии, живет во Франции. Еще пару лет назад был светилом сорбоннской медицины. – Посмотрела искоса. – Я не в Кембридже училась. Закончила психфак Лондонского университета. Потом поехала в Париж в аспирантуру, Морис мой научный руководитель. Джо из Америки, тоже его аспирант. С остальными вы скоро познакомитесь… Да, кстати, у вас, конечно, правда к ложь в голове перепутались, но уж будьте добры, не обижайтесь на Джо за его тогдашнее поведение. В жизни он парень душевный я добрый. – Я внимательно посмотрел на нее; Джун явно смутилась, развела руками: чего тут скрывать. – Его обаянию не одна Жюли подвержена.
– Кошмар какой-то.
– Не волнуйтесь. Сейчас поймете. Тут вот в чем дело. Жюли вам правду сказала, она здесь впервые. Точно-точно. Она была почти в том же положении, что и вы.
– Однако понимала, кто есть кто?
– Да, но… в лабиринте ей приходилось блуждать самостоятельно. Мы все через это прошли. Каждый в свой срок. Джо. Я. Остальные. Мы прочувствовали, что это такое. Неприкаянность. Отверженность. Исступление. Но мы знаем и то, что игра стоит свеч.
В вышине вовсю трепетали узкие крылья молний. На востоке – в десяти, в пятнадцати милях от нас – бледно высвечивались и меркли соседние острова. Воздух был напоен свежестью, пронизан заполошными сырыми порывами. Мы быстро шли по деревенским улицам. Где-то хлопнула ставня, но навстречу никто не попадался.
– Какие научные результаты вы собираетесь получить? Она вдруг остановилась, взяла меня за плечо, повернула к себе.
– Начнем с того, Николас, что из всех наших испытуемых вы самый интересный. А во-вторых, ваши тайные соображения, ощущения, догадки… которыми вы даже с Жюли не делились… для нас представляют первостепенную важность. Мы заготовили сотни и сотни вопросов. И если все вам объяснить до того, как мы их зададим, чистота опыта будет нарушена. Пожалуйста, потерпите еще денек-другой.
Я не выдержал ее прямого взгляда.
– Терпенье мое на исходе.
– Я понимаю, вам кажется, что я прошу слишком многого. Но и наградят вас по-царски.
Я не стал соглашаться, но и спорить не стал. Мы пошли дальше. Похоже, она почувствовала во мне внутреннее сопротивление. И через несколько шагов расщедрилась на подачку:
– Так и быть, подскажу вам. Давняя область Морисовых исследований – патология маниакального синдрома. – Сунула руки в карманы. – Но внимание психиатров все чаще и чаще привлекает лицевая сторона монеты – почему нормальные нормальны, почему отличают галлюцинацию и игру воображения от реальности. И в этом ни за что не разберешься, если сообщить нормальному кролику, а в данном случае – аж супернормальному, что все слышимое им во время опыта говорится для того лишь, чтоб его заморочить. – Я не ответил, и она продолжала: – Вы, верно, считаете, что мы вторгаемся в сферы, в которые врачебная этика вторгаться не позволяет. Что ж… мы отдаем себе в этом отчет. И оправдываем себя тем, что рано или поздно наблюдение за нормальными людьми, которые, как вы, попадают к нам в оборот, поможет исцелять людей тяжелобольных. И вы даже не представляете, до чего поможет. Я помедлил с ответом.
– И какую иллюзию вы собирались внушить мне сегодня?
– Что я единственная, на кого вы можете положиться.
– И, торопливо: – Это отчасти верно. Насчет единственной не знаю, а положиться можете.
– На это бы я не купился.
