– Только те письма… в которых что-нибудь важное, по конверту судя.
– Халатность какая. Основательней надо работать. – Молчание. – Если б вы вскрывали почту, знали бы, что в Афинах я виделся с этой несчастной шалавой.
– Не пойму, что…
– Из-за вашей сестры я попросил ее отлипнуть от меня подобру-поздорову. – Джун слушала с нескрываемым испугом, ошеломленно, не в силах предугадать, куда все повернется. – Через пару недель она не только от меня отлипла, но и от всего на свете. Покончила с собой. – Я выдержал паузу. – Вот цена ваших забав и фейерверков.
Она так широко открыла глаза, что я возликовал: дошло наконец! Но тут Джун отвела взгляд.
– Морису такие розыгрыши лучше удаются. Я схватил ее за плечи, встряхнул:
– Да не разыгрываю я вас, дегенератка вы этакая! Она по-кон-чила с собой.
Джун никак не желала мне верить – и все же поверила.
– Но… почему вы нам не сказали?
Я отпустил ее.
– Как-то жутко становилось…
– Да кто ж кончает с собой из-за…
– Видимо, некоторым дано относиться к жизни слишком серьезно, до того серьезно, что вам и не снилось.
Воцарилось молчание. Затем Джун простодушно-застенчиво поинтересовалась:
– Она вас… любила?
Я замялся.
– Я не хотел ей врать. Может, и зря не хотел. Если б вы тогда не уехали на выходные, написал бы все это в письме. А встретил ее и решил, что подло молчать, раз она… – Пожал плечами.
– Вы рассказали ей о Жюли?
В ее тоне слышалась неподдельная тревога.
– Не бойтесь. Она стала пеплом и унесла вашу тайну с собой.
– Я не то имела в виду. – Потупила чело. – Она что… сильно расстроилась?
– Но постаралась это скрыть. Если б я знал заранее… а ведь думал, что поступаю как честный человек. Освобождаю ее от прежних обязательств.
Помолчав еще, пробормотала:
– Если это правда, не понимаю, как вы… позволили нам продолжать в том же духе.
– Да я по уши втрескался в вашу сестру!
– Морис ведь вас предупреждал.
– Морис меня всю дорогу обманывал.
Вновь замолчала, что-то просчитывая в уме. Поведение ее изменилось; она больше не играла роль перебежчицы. Заглянула в глаза:
– Тут дело серьезное, Николас. Вы не солгали мне?
– Доказательства у меня в комнате. Желаете, чтоб я их предъявил?
– Если можно.
Теперь она говорила неуверенным, заискивающим тоном.
– Договорились. Выждите минуты две и подходите к воротам. Не подойдете – сами будете виноваты. Я-то вас всех в гробу видал.
Не дав ей ответить, я повернулся и зашагал восвояси, умышленно не оглядываясь, точно меня не трогало, идет ли она следом. Но когда я вставил ключ в скважину боковой калитки, сверкнула очередная молния – ослепительный ветвистый разряд почти над самой головой, – и я краем глаза заметил, что Джун медленно движется по дороге ярдах в ста позади.
За письмом Энн Тейлор и газетными вырезками я сбегал как раз за две минуты. Джун стояла на виду, напротив ворот, у дальней обочины. В освещенном прямоугольнике двери топтался барба Василий; я не обратил на него ни малейшего внимания. Она шагнула навстречу, и я молча сунул ей в руки конверт. Джун так разнервничалась, что, достав оттуда письмо, выронила его, и мне пришлось нагибаться. Повернув бумагу к свету, углубилась в чтение. Дойдя до конца записки Энн, быстро перечла ее; перевернула листок, пробежала глазами вырезки. Вдруг ресницы ее опустились, голова поникла – молится? Не спеша сложила листочки вместе, сунула в конверт, вернула мне. Голова все так же опущена.
– Мне очень жаль. Не могу подыскать слов.
– В кои-то веки!
– Об этом мы правда не знали.
– Зато теперь знаете.
– Надо было сказать.
– Чтоб услышать от Мориса новое резюме типа «Смерть, как и жизнь, не стоит принимать близко к сердцу»?
Встрепенулась как ужаленная.
– Ох, знай вы, что к чему… до чего ж все гнусно, Николас.
– Ох, знай я, что к чему!
Скорбно уставилась на меня; отвела глаза.
– У меня действительно нет слов. Для вас это, наверное, было…
– Не «было», а «есть».
– Да, могу себе… – И, внезапно: – Простите меня, простите.
– Вам-то, в общем, не за что извиняться.
Покачала головой.
– В том и штука. Есть за что.
Но за что конкретно, объяснять не стала. Мы помолчали – два незнакомца на похоронах. Снова блеснула молния, и в момент удара Джун приняла решение. Слабо, сочувственно улыбнулась мне, тронула за рукав.
– Подождите минуточку.
Шмыгнула в калитку, приблизилась к барбе Василию, что тупо наблюдал за нами с порога сторожки.
– Барба Василий… – и затараторила по-гречески – куда свободнее, чем изъяснялся на этом языке я сам. Я расслышал только имя старика; Джун говорила понизив голос. Вот он согласно кивнул, вот еще и еще, выслушав некие указания. Джун вышла на дорогу и остановилась в пяти шагах от меня; маска чистосердечья.
– Пойдемте.
– Куда?
– В дом. Жюли там. Ждет.
– Какого ж дьявола…
– Теперь это неважно. – Метнула взгляд вверх, на сгущавшиеся тучи. – Партия закончена.
– Быстро же вы выучили греческий.
– Не слишком быстро. Я третий год сюда приезжаю. Видя мою неуклюжую ярость, мирно улыбнулась; порывисто схватила за руки, притянула к себе.
