– Уже не опасно, – сказал он. – Буря запускается, когда в одном месте собирается большое количество женщин на грани Блеска, и в самом начале те, кто уже потерял рассудок, кричат, инициируя остальных. Но когда бо́льшая часть уже под властью Бури, кричать почти перестают. Могут, например, в азарте преследования, но это уже холостой крик, не опасный.
– Мы сразу идем? – уточнил я.
– Нам нужно пройти около километра, если по прямой, до стены, – ответил дядя. – И при этом не умереть, не потерять никого из спутников и найти группу, которая попробует штурмовать стену, а потом присоединиться к ней, где-то к полуночи. Сколько ты отведешь на это времени?
– Час? Полтора? – спросил я.
– Часа три, полагаю, – ответил дядя, поджав губы. – Надеюсь, Яго с этого снотворного проспит около четырех часов. Сейчас восемнадцать сорок, то есть до двадцати двух нам надо пересечь стену.
Три часа на один километр? Я пожал плечами. Ну, дяде виднее.
– Не пытайся с ними говорить, – сказал дядя. – Вообще не открывай рот, даже в маске. Дыши носом.
– В какой маске? – удивился я и тут же получил от дяди армейскую маску-противогаз. – Зачем это?
– Не тупи. – Дядя покачал головой. – Что такое Буря?
– Феромоновый взрыв, – ответил я и кивнул. Да, понятно, я не должен попасть под влияние феромонов женщин в Буре.
В плаще, шляпе и противогазе я напоминал себе какого-то трубочиста из древних сказок. Дядя при этом оделся в бежевый замшевый пиджак, светлые штаны и белые кроссовки, сделанные под классические туфли.
– Дипломат на отдыхе? – спросил я, приподняв противогаз.
– Самая удобная одежда в мире, – ответил дядя. – Это не дешевое удовольствие, но стоит каждой копейки, уж поверь мне… Не очень практичный цвет, но во время Бури, чтобы не привлекать внимания, я должен чувствовать себя естественно, а это моя самая любимая одежда.
Я пытался забрать у него сорокакилограммовый баул с Ягайло или хотя бы разделить с ним ношу на двоих, но дядя решительно отказался, буркнув что-то вроде «свое не тянет» и «я к этому десять лет готовился».
Мы вышли на улицу, и я впервые в жизни чувствовал, что мир вокруг меня враждебен, и не был уверен, что смогу решить любую проблему.
Из защиты у меня были лишь плащ и полулитровая бутылочка с распыляющей насадкой, а впереди пер танком мой дядя, – по его собственным словам, уже совсем не тот человек, на коленях у которого я сидел в детстве.
Еще не стемнело, но сумерки близились. Дядя уверенно дошел до машины, жестом показал мне, чтобы я открыл багажник, а затем вытащил оттуда длинный фонарик-дубинку, подаренный когда-то давно отцом – непонятно зачем.
Видимо, дядя приметил эту штуку заранее.
Я направился было к водительской двери – решив, что часть пути мы проедем на авто, – но дядя жестом показал закрывать машину, мол, пойдем пешком.
Вдалеке раздался жуткий крик, который, впрочем, не вызвал у меня приступа безумия.
Дядя махнул рукой – туда.
В сторону крика.
Метров двести прошли по промзоне спокойно, не встретив никого. Затем через перекресток прямо перед нами, метрах в пяти, пробежала дама в возрасте, одетая в полинявшие фиолетовые спортивные лосины и лиф.
Несмотря на потрепанную одежду, выглядела она очень неплохо для низшей своего возраста, – во всяком случае, я так думал, пока она не взглянула на меня, не заметив в упор.
Глаза у нее буквально светились, словно намазанные фосфором, но при этом в них не было ни единой мысли.
Она шумно втянула ноздрями воздух, взглянула на улицу по другую руку от себя и продолжила бег, не сбавляя шага.
Разглядывая спортивную даму в Буре, я притормозил – а дядя шел вперед, не останавливаясь. Поэтому мне пришлось совершить рывок, догоняя его, и в этот момент я понял, что выданный мне противогаз для подобного совершенно не приспособлен.
Я пробежал всего метров пятьдесят, но за это время проклял все на свете, ибо дышать было жоговски тяжело.
Тем временем дядя свернул во дворы, и я проследовал за ним. Сзади раздался крик – не агрессивный, а словно кого-то звали. Я почувствовал в голосе знакомые нотки, но дядя пер вперед, и останавливаться, чтобы потом снова бежать в противогазе, испытывая собственные легкие на прочность, я не стал.
Мы не обсуждали перед выходом маршрут – и теперь я чувствовал, что это было ошибкой. Потому что я бы, конечно, шел по улицам – а дядя решительно срезал через дворы, бесцеремонно раздвигая висевшее на веревках постельное белье и перешагивая через невысокие бортики палисадников, топча грядки с морковью и высаженные чьей-то заботливой рукой гладиолусы.
Он шел чуть быстрее, чем шел бы, торопясь, я. Мне не нравился его темп, не нравился его маршрут, мне не нравилось быть здесь, идти в маске, мне не нравилось рисковать жизнью.
В этот момент что-то во мне перевернулось, и я вдруг понял, что выгляжу ребенком, который сам что-то выбрал, а потом канючит и ноет, когда вдруг понимает, что его выбор, возможно, не лучший.
