— Видите, я с вами откровенен. — Мой собеседник решил, видимо, что ему удалось надо мной посмеяться — и что я не поняла, что это издевка. — И благодаря моей откровенности вы можете прийти к выводу, что Андрею Дмитриевичу трудно было исполнять обязанности президента банка — надеюсь, вы понимаете, что такая работа вопреки мнению обывателей сопряжена со значительной физической и эмоциональной нагрузкой — и что именно по этой причине он предпочел чуть менее ответственную работу. К сожалению, не могу уточнить, что именно беспокоило Андрея Дмитриевича в плане здоровья, — он предпочитал не вдаваться в подробности. Но могу заверить вас, что его уход был для банка большой потерей — он зарекомендовал себя как исключительно профессиональный человек и грамотный руководитель и пользовался в банке непререкаемым авторитетом и всеобщим уважением. И потому его смерть стала для всех нас настоящей трагедией…
— И это все. — Я не спрашивала, я констатировала. — И ничего больше?
— Ну почему? — Вид у него был такой, словно он наслаждался моей неспособностью понять, что он надо мной смеется. — Андрей Дмитриевич был женат, имел дочь — и, несмотря на то что он покинул наш банк за полгода до своей преждевременной кончины, мы сочли необходимым принять материальное участие и в похоронах, и в судьбе его близких. Вот, наверное, и все, что я могу вам сообщить. И, признаться, не представляю, что еще вас может интересовать.
— И в самом деле — что? — Я развела руками, как бы и сама не находя ответ на это вопрос. — А, вспомнила. Сущие пустяки, правда, — но все же. Меня может интересовать, были ли у господина Улитина какие-либо прегрешения, за которые он лишился своего поста, — или единственной виной было то, что он являлся ставленником господина Хромова? Кажется, вам выгодней сообщить мне, что я прошу, чем прочитать, что Улитин был вытеснен из банка в результате кампании с привлечением сотрудников президентской администрации, членов правительства и спецслужб.
— Я вас не понимаю — вы слишком туманно выражаетесь. — Насмешливое удивление на его лице было скорее наигранным, чем естественным, — хотя я допускала, что он просто пешка, попугаи, произносящий то, что велят хозяева. — С сожалением должен вас уведомить, Юлия Евгеньевна, что мне вас отрекомендовали как порядочного журналиста и лишь потому я согласился уделить вам время и нарушить свой весьма плотный график. Как вице-президент банка по связям с общественностью я не встречаюсь лично с журналистами — но для вас сделал исключение. А вы мне пересказываете слухи непонятного происхождения — да еще и угрожаете их напечатать. Если вам так угодно, вы можете напечатать то, что хотите. Но должен вас заверить — мы подадим на вас в суд и у вашего начальства будут серьезные проблемы. И соответственно у вас лично. Но коль скоро вы предупредили нас о ваших планах, не сомневаюсь, что до суда дело не дойдет — и статья ваша не появится, а вам придется принести извинения. Обещаю вам связаться с вашим начальством — и потребовать принять меры в отношении вас…
Он усмехнулся высокомерно, видимо, ожидая, что я начну испуганно извиняться. И продолжал кривить свои тонкие бледные губы, когда я достала из сумки диктофон, выключая его, нажимая на перемотку.
«… у вашего начальства будут серьезные проблемы — и соответственно у вас лично», — громко повторил диктофон, и я снова нажала на перемотку, а потом на воспроизведение. «…у вашего начальства будут серьезные проблемы — и соответственно у вас лично».
Я покачала головой укоризненно, а затем убрала диктофон в сумку и встала.
— Остальное можно стереть — а вот это интересная фраза. Что ж, спасибо вам за кофе. Да, насчет обещанных вами проблем — это у вас наследственное, от Улитина? Тот тоже любил прессе угрожать — вы, наверное, в курсе. Но ему простительно — из провинции он и покойник опять же, — но вы-то весь такой из себя светский… Нехорошо — прям-таки моветон…
Все прошло не так — и я знала, что сама виновата. Я в принципе неэмоциональна, я умею себя контролировать — а тут не смогла сдержаться, потому что он меня взбесил тем, что смотрел на меня сверху вниз. А может, и потому, что я сама не знала, зачем сюда пришла. Слепой был ход, сделанный от бессилия, от незнания, куда еще шагнуть, — и оказался абсолютно бессмысленным.
