Получилось, что теперь целовальник сам по себе. Доходы с кабака были, и немалые – как же без винопития русскому человеку?! Кому согреться, кому повеселиться, кому горе залить. Деньги воевода и дьяк со всех кабаков собирали немалые. Вот только стал Нечай чаще прежнего себя не забывать: когда прикажет цены поднять, когда вино доброе с худым смешает, а продает по высокой цене. Опять же имущество пропитое, залог-то за треть цены или меньше идет, а продажа – когда вполовину, а когда и больше от настоящей цены. Неможно так, чтобы у воды да и не напиться!
Снова стал Нечай богатеть – не так, как прежде, но лиха беда начало. Все бы ничего, но воевода Одоевский вдруг начал требовать денег, да не в окладной государев доход, а себе, про свой воеводский расход. Видать, какой-то донос имел воевода о его делах неправедных, пришлось соглашаться. С тех пор каждый месяц носил Щелкунов воеводе Одоевскому посул за то, что не обижает целовальника. Откуда денег взять? Все оттуда же, от вина разбавленного, от питухова имущества.
Только приноровился жить, как нового дьяка прислали, Истому Карташова. Тот доходы быстро счел, сверил, что против прошлых лет убыль для государева дохода, пригрозил целовальнику: если денег кабацких будет меньше, чем раньше, то голову в кабаке поменяют на другого, кто радеть поболее будет. Нечай обещал поднять доход, но злобу затаил. Делать было нечего, против власти не попрешь.
Тут еще новая напасть на целовальника. Новые деньги русского образца, на которых имя королевича Владислава отчеканено, против прежних денег покойных государей стали легче. Так вроде бы ничего, толика малая, на одной незаметно, а начнешь взвешивать выручку за неделю – по весу новых денег-то и недостает! Деньги все из чистого серебра деланы – значит, прямые убытки приходной казне. Раньше на гривенку серебра[27] приходилось по три рубля, новыми же легкими деньгами весом все четыре будет. Хорошо, что у народа старых тяжелых денег от годов накоплено: смешать – так не особо заметно, что рубль легче стал почти на четверть.
Когда в Вологду прибыл еще один воевода, Григорий Борисович Долгоруков, Щелкунов и вовсе пал духом. Если еще и этому платить, то дело гиблое – со всех сторон обложили целовальника. Кто таков новый воевода, Щелкунов изначально не знал, думал, что как и другие – мздоимец. Когда же ему рассказали, что воевода Долгоруков – знатный воин, струхнул целовальник еще больше.
Такой начнет правду-матку править, быстро докопается до истины, и тогда целовальнику несдобровать. «Эх, житуха горькая! – сетовал про себя Щелкунов. – Не одно, так другое».
Однажды под вечер зашел в кабак человек. По виду не босяк, одет баско, с польским шиком. Многие теперь стали так одеваться.
– Доброго здоровья! – обратился пришлый человек к Нечаю, восседавшему за столом у окна.
– Жить не тужить, – ответил тот.
– Как дела, много ли доходу великого государя казне от питухов?
– Это не для твоего разумения, я за это перед приказными отвечаю, а кто ты, неведомо – может, тать?
– А может, я вельможный пан и прислан от самого королевича?
Щелкунов округлил глаза. Верховная власть по-прежнему была в руках королевича Владислава, его люди сидели в московском Кремле. От его имени чеканили деньги и указы рассылали. Ярославское ополчение в глазах власти были обычными бунтовщиками, наказание которым – петля.
– Паны на Москве сидят, сюда панам заглядывать опасно, – шепотом сказал Нечай гостю, – тут бунтовщиков полно, целое войско отправили в Ярославль, против законной власти совет держат.
– Власть – она от Господа Бога.
– Я тоже это разумею.
– Вижу, что пришел сюда не напрасно, – сказал посетитель.
– Напрасный день, когда доходу нет, – усмехнулся Нечай.
– Где мы станем говорить, – спросил незнакомец, – так, чтобы тихо?
– Есть закуток, – махнул рукой целовальник.
Они пошли в малую горницу, сели за стол, незнакомец достал «черес»[28] и грохнул им об стол.
«Рублей-то внутри порядком, – по звуку определил Нечай, – никак не меньше десяти: звук глухой – так деньги звучат, когда им в кошеле тесно».
– Прикажи нести все самолучшее и вина фряжского[29] не забудь. Дело важное, требует разговора.
– Какое такое дело? Дела у воеводы в приказе.
– Государево дело!
Гость подождал, пока ярыжка поставит на стол яства и убежит прочь, налил вина в большую кружку, выпил, закусил соленьем и, внимательно посмотрев на целовальника, начал:
– Ведомо учинилось, что тягостно в Вологде торговым людям от воеводского нерадения и мздоимства.
Нечай прищурил глаза:
– Откуда тебе сие ведомо? Ты, чай, не местный, говор не наш, не вологодский.
– Я хоть и не местный, но про все ведаю, ибо государеву волю исполняю.
– Какого государя волю? – спросил Нечай.
– Знамо какого, королевича Ладислава, законного русского царя.
– Ах вот оно что, и не боишься тут сидеть? Вологда-то, она от королевича отложилась. Сейчас крикну стражу – и утащат тебя на съезжую, там на дыбу поднимут – и всю правду скажешь, кто и откуда.